Книга Остров Спящей Женщины, страница 109 – Артуро Перес-Реверте

Перекрывая треск цикад, послышался рокот двигателя, и барон увидел тускловатый свет ходового огня – «Крис-Крафт» неспешно приближался к причалу. Потом огонь погас, и остался лишь темный неподвижный силуэт моторки, от которого отделилась еще одна тень и по тропинке направилась к дому. Кательос закрыл окно и вышел из библиотеки в гостиную. Лена, поднимаясь в свою спальню, не могла разминуться с ним, и потому он ждал ее стоя, сунув руки в карманы халата. Вскоре она появилась – белое платье, тельняшка, утомленное лицо.

— Все хорошо? – вежливо спросил барон.

Она молча окинула его взглядом. И потом медленно кивнула:

— Все.

Он показал на двустворчатую раздвижную дверь, отделявшую гостиную от коридора:

— У тебя усталый вид… Поужинаешь?

— Не хочется.

— Выпьешь чего-нибудь?

Он показал на встроенный бар. Лена, не произнося ни слова, молча смотрела на него. Так смотрела она на него однажды, в новогоднюю ночь 1927 года, когда их обоих уже оглушил грохот разлетающегося на куски мира: смотрела через стол в продолжение всего ужина, сидя между греческим арматором и британским дипломатом, покуда ее муж говорил то с соседкой справа – женой арматора, то с соседкой слева – итальянской певицей. В былые времена Кательос развлекался наблюдениями за мужчинами, добиваясь благосклонности их жен, но те времена прошли, а женщина, которую он вожделел, теперь принадлежала ему, и кроме того, он начал любить свою прекрасную добычу. Но оказалось вдобавок, что уже слишком поздно. Через неделю Лена появилась в борделе высшего разряда, завсегдатаем которого был барон, и, с ледяным спокойствием выложив огромные деньги, сняла там самый роскошный номер и каллиграфически написанной записочкой – барон до сих пор хранил ее – уведомила его, что он, сидя с бутылкой шампанского, под льющийся из граммофона голос Берты Сильвы будет наблюдать, как его жена отдается другому – юному красавчику-официанту из отеля «Кинг Джордж», тщательно отобранному для этой затеи. Кательос сидел неподвижно, созерцая все происходившее, и, когда она отослала официанта, а сама осталась в постели, на смятых простынях, он наконец поднялся, сбросил с себя одежду, и они предались любви с каким-то животным исступлением, которое было неведомо им никогда прежде и которому никогда больше не суждено было повториться, потому что с того дня Лена закрыла мужу доступ к своему телу. Никогда ни одна женщина не отдавалась ему с таким безоглядным, оскорбительным неистовством, как она в эту их последнюю ночь. «Я прощаюсь с тобой», – прошептала она, причем и голос ее, и сопровождавший его взгляд выражали нечто такое, чего барон тогда не сумел истолковать, и с той минуты навсегда отказала ему, и это притом, что вскоре, к вящему удивлению Кательоса, пожелала последовать за ним на остров, разделив с мужем это добровольное изгнание.

— Я была на Сиросе, – сказала Лена.

— Я так и предполагал, – повернувшись к ней спиной, барон подошел к бару и наполнил два бокала коньяком. – Etiez-vous seule cette fois-ci?

— Non^[68].

— А-а… Погоди-ка, дай я угадаю.

Он обернулся к ней с бокалами в руках и один протянул ей. Она взяла, но не поднесла к губам, меж тем как барон отпил из своего.

— Угадаешь.

Он невозмутимо кивнул. И подумал, что проникать в сокровенные тайны иных женщин – то же, что углубляться в секретные глубины крепости. Совершать увлекательные экскурсии по лабиринтам укреплений, уточнил он и приподнял бокал, прежде чем сделать очередной глоток. Удивительно, что вы, греки, в драматических ситуациях никогда не жестикулируете, сказала она ему однажды. Ломая средиземноморский стереотип, остаетесь неподвижны и немы, но взглядом красноречиво предупреждаете об опасности.