Книга Узник, страница 46 – Максим Мацель

— А кого же тогда король в Петербург послал?

— Не́ вем! Але я вшистку шляхту просмотрел, как твое письмо получил. Ниц! Зэ́ро!

— Что же делать?

— Как ни рады я тебя в Варшаве видеть, Станислав, але надо тебе в Петербург вертаться. Нутром чую, там искать надо! Костюшко что-то скрывает.

— Анжей, вы же с ним учились вместе. Дружили, наверное?

— Дружили. Только когда это было? Ты с паном советником так само дружишь, а мне мувил, цо он тэж правду скрывает.

— А про русского генерала Шатенфельда тоже ничего не узнал?

— Ниц! Чуть не схватили, как шпиона, только начал вопросы задавать.

— Анжей, я побуду денька два-три и, по всему, буду назад собираться. Столько верст отмахал, а все впустую. Обидно.

— Впустую, Станислав, в нашем деле не бывает. Завсегда потом какая-никакая зацепка вспомнится. А я вшистко едно искать буду. Как цо узнаю, то сразу напишу. А может, хоть на неделю останешься?

— Не могу, Анжей. Предчувствие плохое. Что-то дурное должно случиться.

В комнату вошел Захар. Стас вопросительно взглянул на вахмистра, но тот в ответ лишь отрицательно покачал головой. Раз Захар проявил такую охоту и прыть в желании помочь, Стас решил использовать его, чтобы добыть нужные сведения. Из недавнего разговора с князем Гагариным стало очевидно: что-то произошло во время атаки на предместье Варшавы. Но Гагарин или утаил всю правду, или сам ее толком не знал, поскольку лично в бою не участвовал. Вот и поручил Стас Захару среди служивых потереться, в кабаках их попоить. Может, и получится что выведать. Сам он внял совету князя и решил не ехать с расспросами в штаб. И так врагов без меры, к чему еще новых добавлять.

Два дня Захар возвращался ни с чем, на третий заявился совсем поздно, уже под утро. От вахмистра сильно разило водкой, однако он крепко стоял на ногах и был в ясном уме.

— Ваше благородие! Манёк вызнал.

— Говори, Захар!

— Повстречал я одного солдатика днесь. Землячком оказался, потому и погуторили мы с ним по душам. Он тогда в атаку на город хаживал. Ранили его в ногу, вот он в Варшаве и остался, долго в госпитале провалялся. Наша армия из города уходит. Пруссаки вступают. Им Варшава отошла.

— Ближе к делу, Захар.

— Штурм скорым был. За один день супостатов опрокинули. Объявили приказ по армии от самого главнокомандующего никого без нужды не трогать. Да только не вышло. С остервенением поляки бились. В обчем, хлынула кровушка рекою. Кто-то в пылу битвы клич кинул: «Отомстим за братьев наших, солдат русских, безвинно убиенных». Это про тех, кого еще в начале восстания поляки в Варшаве казнили. Тут и вовсе резня началась. Их бабы и детвора поначалу в нашего брата из всех окон ружьями палили. А как поняли, что перевес на нашей стороне, давай базланить во все горла и кинулись к мостам тикать в Варшаву. Тока где там? Армия давай их всугонь картечью валить. Многих перебили. Остальных по дворам изловили, порубали насмерть.

— А про Шатенфельда он знает что?

— Нет, Станислав. Откудова простому солдату штабного генерала знать?

— Что еще?

— Из тех повстанцев, что не успели через реку в город сбежать, пока мосты не подожгли, в живых никого не осталось.

— И пленных?

— И пленных.

— А не мог твой земляк напутать чего?

— Мог, Станислав. Он, как про тот бой мне рассказывал, весь трясцой изошелся. Так колотило бедолагу, что даже водка его не сразу взяла. Сказывал, что такое только здесь, в Варшаве, да в Исмаиле басурманском видал, боле нигде, а он с мое служит. Говорит, смород^[37] от стерва да вспоротых животов до сих пор в носу стоит. Сказывал, что в бою прямо при нем один дюжий польский монах сгреб в охапку его командира и зубами вырвал у того часть щеки. Он того монаха свалил, палашом по самый эфес проткнув. Тот же час изрядно повстанцев с топорами кинулось на него, и пока их подняли на штыки, много русских солдат те изрубили.