Книга Узник, страница 45 – Максим Мацель

— Poczekaj chwilę!^[34] – сказал громила, не удосуживаясь обернуться, подняв вверх руку с толстыми пальцами. При этом с пера капля чернил упала прямо на документ, и он в сердцах выругался: – Курва!

Стас расплылся в улыбке. Не узнать этот бритый наголо затылок, эти массивные бульдожьи щеки, из-за которых выглядывали пушистые кончики разлапистых и давно не стриженных усов, и этот с хрипотцой голос было невозможно.

— День добры, пане Анжей!

— Станислав! Матка боска!^[35] Станислав!

Анжей рывком встал из-за стола, при этом опрокинув чернильницу, так что весь исписанный им лист залило темной жижей, и кинулся навстречу Стасу.

— Здравствуй, Анжей!

— Станислав! Холера ясна! Живой! В Варшаве!

Анжей заключил друга в крепкие медвежьи объятия и начал с силой трясти его на радостях.

— В Варшаве! В Варшаве! – успокоил Анжея Стас. – По твою душу.

— Знаю, цо по мою. Я твое письмо получил. Как ты? Как пан советник? Курва! Чего это я? Гость до меня приехал, а я его с порога вопросами пытаю. Вшистко!^[36] Конец работе на сегодня! – Он со смехом посмотрел на разлитые чернила. – Тераз идем в шинок! Матка боска! Какая встреча! Поснедаем с дороги, а после и про дело поговорим.

Стас с улыбкой наблюдал, как прожорливый урядник проглотил половину заказанной им на всех еды, пока он сам и его спутники успели только едва к ней притронуться. И Захар, и Щеглов, не говоря уже о Прошке, с опаской поглядывали на огромного шумного Анжея, размахивавшего руками и в два глотка опустошившего чашу с пивом. Они осматривались, попав в незнакомую для себя обстановку польской столицы. Ненасытный урядник еще и еще заказывал еды и выпивки. За эти годы Анжей сильно постарел и обрюзг. Не дожидаясь вопросов Стаса, он сам в ярких красках описал свои злоключения в Варшаве по возвращении из Минска. Сразу после начала польского восстания сторонники Костюшко посадили его в тюрьму, где он и просидел вплоть до занятия города русской армией.

— Курва! Никак не возьму в толк такую жизнь! – жаловался он. – Русские говорят, цо я поляк, и садят меня в тюрьму. Поляки говорят, цо я русский, и тэж садят меня в тюрьму. Цо остается робить – не вем!

В который раз выйдя на свободу, Анжей вернулся к своей работе урядника и продолжил ловить преступников, исходя из собственного понимания, что в этой жизни правильно, а что – нет. Сидели до поздней ночи. Стас намеренно не говорил о деле, желая обсудить все с другом с глазу на глаз. Потому он позволил Анжею вести их встречу по его собственному усмотрению, что и закончилось вполне предсказуемо. Если Щеглов, а после него сразу и Прошка быстро захмелели и заснули прямо за столом, то крепкий, как оказалось, на выпивку Захар не отставал от поляка.

— Я тебя поважаю, пан Захар! – удивленно мямлил еле державшийся на ногах Анжей. – А ты меня поважаешь?

— Поважаю, пан Анжей! – поддакивал тому Захар, поднимая уже который по счету бокал.

В итоге, с трудом отыскав квартиру Анжея, Стас при помощи полуживого Захара кое-как втянул всю остальную компанию внутрь и оставил прямо на полу. Захар же вернулся на улицу, твердо возразив, что побудет при лошадях, да и протрезвеет скорее.

— Не́ма таке́го шляхтича! Не́ма пана Загорского! Розумешь, Станислав?

— Быть не может!

— Так есть, друже. – Анжей сделал несколько больших глотков воды из кувшина. – Курва, гло́ва болит! Крепкий у тебя помощник, Захар этот.