Книга Моя единственная религия: Грех для Верховного, страница 43 – Аматариэль Джулианна Кортес

Но я знал правду. Мое духовное зрение уже коснулось ее сути, увидев ту первородную, багровую тьму, что билась в ее даньтяне, запертая сложнейшими печатями. Я должен был выхватить Цзяньсюэ. Должен был одним точным ударом пронзить ее ядро, развеять ее душу, чтобы она никогда больше не смогла переродиться. Таков был мой долг. Ради этого меня растили, ради этого я выжигал в себе любые привязанности.

Вместо этого я солгал.

Я опустился на колени и протянул руки. Мои пальцы, привыкшие лишь к складыванию священных мудр да рукояти меча, коснулись ее плеч. Стоило мне поднять ее невесомое тело на руки, как по моим меридианам вновь ударил тот самый обжигающий, сводящий с ума ток. Ее демоническая аура, даже подавленная моими цепями, сопротивлялась моей светлой ци, вызывая трение, от которого кровь закипала в жилах.

Но я не разжал рук. Наоборот, я прижал ее ближе к своей груди, туда, где под разорванным белым шелком все еще саднили раны от моего собственного клинка. Боль физическая смешалась с болью духовной, рождая извращенное, пугающее чувство эйфории.

Я понес ее во внутренние покои, туда, куда не ступала нога ни одного живого существа, кроме меня самого.

Моя спальня была пуста и аскетична. В центре возвышалось ложе из Тысячелетнего Морозного Нефрита — камня, способного заморозить любые страсти и усмирить бунтующий дух. Я опустил ее на эту гладкую, ледяную поверхность.

Ее серые, грязные одежды послушницы казались кощунственным пятном на безупречной белизне нефрита. Она тихо застонала сквозь стиснутые зубы, когда холод камня проник сквозь тонкую ткань. Мои путы из ци не давали ей даже свернуться клубком, чтобы сохранить тепло.

Я стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел.

Мой разум кричал, извиваясь в агонии разрушенных догматов.

«Что ты делаешь? Зачем ты принес скверну в свое святилище? Убей ее! Убей, пока тьма не поглотила тебя целиком!»

Но другая часть меня... та темная, первобытная тень, которую я кормил своим отречением все эти годы, теперь расправила крылья. Она шептала чудовищные вещи. Она ликовала.

«Она твоя. Ты спас ее. Теперь ее жизнь, ее смерть, ее душа — все принадлежит тебе».

Я подошел к бронзовому тазу с кристально чистой водой, настоянной на лепестках духовного лотоса. Я взял лоскут мягчайшего белого шелка, смочил его и вернулся к нефритовому ложу.

Я хотел видеть ее, настоящую. Без этого слоя золы и грязи, за которым она пряталась во Внешнем Дворе.

Опустившись на край ложа, я коснулся влажным шелком ее лица. Мои движения были медленными. Я стирал грязь с ее лба, с высоких, аристократичных скул. Она попыталась отстраниться, издав глухой, протестующий звук, но я лишь жестче перехватил ее подбородок.

— Не двигайся, — мой голос прозвучал тихо и безжизненно.

С каждым движением шелка иллюзия немой, забитой служанки таяла, открывая истинный лик предводительницы демонов.

Я затаил дыхание.

Она была... губительна. Кожа, лишенная сажи, оказалась болезненно бледной, почти светящейся в полумраке комнаты, словно лунный свет, запертый в фарфоре. Тонкие, изящные брови вразлет. И губы... яркие, манящие, цвета свежей крови на снегу. Даже сейчас, искусанные и воспаленные, они приковывали взгляд так, что я не мог заставить себя отвернуться.

Это было лицо, созданное для того, чтобы рушить империи и сводить с ума праведников. Лицо моего демона сердца, воплощенное в реальности.