Книга Моя единственная религия: Грех для Верховного, страница 46 – Аматариэль Джулианна Кортес

Я стал тюремщиком.

И, вслушиваясь в стук ее сердца, я понимал, что сам добровольно выбросил ключи в бездну. Я запер ее в своей спальне, но на самом деле, это она заперла меня в своем плену. И я ненавидел себя за то, что был этому бесконечно рад.

Холод был первым, что я осознала, вынырнув из тяжелого, липкого беспамятства.

Он проникал глубоко в плоть, сковывая кровь в жилах, пробираясь к самым костям. Это был не обычный зимний мороз, от которого можно спастись у очага. Это была древняя, сконцентрированная стихия Тысячелетнего Морозного Нефрита, камня, на котором тысячелетиями медитировали великие аскеты, усмиряя пламя своих страстей.

Для них он был инструментом просветления. Для меня, чья истинная суть была соткана из демонического огня и тьмы, этот камень был орудием пытки.

Я попыталась пошевелиться, но тело отозвалось лишь глухой, пульсирующей болью. Духовные путы Цзян Хаояна, сплетенные из его ледяной ци, все еще сковывали мои запястья и лодыжки, намертво пригвождая к безупречно гладкой поверхности ложа. Мой запечатанный даньтянь сжался в крошечный комок, пытаясь защитить остатки жизненной энергии от этого всепоглощающего холода.

Единственным источником тепла была тяжелая ткань, укрывавшая меня почти с головой.

Я с трудом повернула шею, вдыхая запах. Сандал, морозная свежесть и едва уловимая, солоноватая нотка крови.

Верхний халат Верховного Жреца, белоснежный лунный шелк, расшитый серебряными облаками, который он снял с собственных плеч, чтобы укрыть демоницу. Эта мысль была настолько дикой, настолько несовместимой с законами мироздания, что на мгновение мне показалось, будто я все еще сплю.

Я приоткрыла глаза.

Свет в Павильоне Одинокой Луны был приглушенным, исходящим от единственной жемчужины, вправленной в потолок. Это была аскетичная, пугающе пустая комната. Никаких украшений, никаких гобеленов или резных ширм. Лишь голые стены из темного железного дерева, алтарь для медитаций в углу и это колоссальное нефритовое ложе в центре.

Но пустота стен была обманчивой.

Мое зрение, привыкнув к полумраку, уловило слабое, пульсирующее свечение. Взгляд скользнул по массивным створкам дверей, затем по закрытым ставням окон.

Повсюду, переплетаясь в сложнейшую, неразрывную сеть, тянулись багрово-золотые письмена. Руны Абсолютного Удержания. Они были свежими, темно-коричневые по краям, руны все еще хранили в себе отпечаток колоссальной жизненной силы того, кто их начертал.

Кровавая печать. Запретная техника, вытягивающая ци самого создателя, чтобы создать барьер, который невозможно разрушить извне, не убив хозяина.

«Он запер меня, — осознание ударило под дых сильнее физической боли. — Он отрезал эту комнату от всего мира. Использовал темное искусство, отдав свою кровь, чтобы ни один старейшина не смог войти сюда».

Мое дыхание участилось, вырываясь изо рта облачками белого пара. Страх, который я испытывала перед клинком клана Цинъюнь, померк по сравнению с тем первобытным ужасом, что накатил на меня сейчас.

Клан Цинъюнь хотел меня просто уничтожить. Цзян Хаоян хотел нечто куда более страшное, он хотел владеть мной.

В дальнем углу комнаты послышался шорох.

Я замерла, вжимаясь в ледяной камень и судорожно натягивая зубами край белого халата на плечо.