Книга Боярышня Евдокия 3, страница 146 – Юлия Меллер

Казалось, что вся площадь превратилась в побоище, но боевые холопы других посадников с разных сторон подбирались к колоколу и пытались установить порядок.

— Я требую суда над ней! — провозгласила Борецкая, указывая на спрятанную Евдокию. — За клевету, за очернение моей семьи!

— Да какое очернение, если ты по горло в крови, а всё тебе мало! — не вытерпела Дуня и отпихнув Гришку, выскочила из-за щитов, вновь вскарабкалась на мостки. Ойкнула, почувствовав, что посадила занозу на ладони, но сейчас ей было не до этого.

— На костях и обмане зиждется твоё возвышение! — обвинила она Борецкую, потрясая кулаками. — Всеми жертвуешь ради благополучия сына!

— Евдокия, охолонь! — осадила Дуню Кошкина и выступив вперёд, стукнула посохом, потом ещё и ещё. Равномерное постукивание привлекло внимание. — Пришло время отвечать за свои дела, Марфа.

Люди успокаивались, оборачивались к возвышению, прислушались.

— Ты, что ли, спросишь с меня? — надменно спросила вдова. — Так все знают, что нет тебе веры, как и твоим лающим собачонкам.

Дуня открыла было рот, чтобы ответить, но её губ коснулся сухой тонкий палец Владыки:

— Помолчи, — велел он и хорошо поставленным голосом объявил: — Суд по требованию Евпраксии Кошкиной против Марфы Борецкой!

Народ затих и началось… живенько, эмоционально, с короткими красочными выступлениями Дуни и демонстрацией бана Тимиша с его рассказом о злоключениях.

— Гореть тебе в аду! — впечатленная процессом, поставила точку разъярившая Мотька.

— Всё враньё! Записи подделка, а этого мадьяра я в первый раз вижу! Его наняли, чтобы очернить меня, — громко и холодно заявила Борецкая, обескуражив людей.

Дуня не могла не восхититься её самообладанием. Марфа Семёновна горела холодным огнем ненависти, но её феноменальная убежденность в собственной правоте и хитрый разум никуда не делся.

Она отбивалась с ловкостью профессионального сутяжника. Манипулировала словами и давила непоколебимой верой на то, что на всё имеет право.

Люди подустали, перестали вслушиваться в то, что говорили друг другу стороны, начали больше реагировать на тон, на пафос и жесты, и Борецкая этим пользовалась.

А когда она заявила, что всё вранье, то даже Владыка растерялся. Его разум отказывался реагировать на откровенное хамство по отношению ко всем доказательствам.

«Во дворе мочало, начинай сначала», — поняла тактику боярыни Дуня.

Она видела, что владыка не решается бросить Борецкую в поруб, а та тянет время, понимая, что одним своим гордым видом выигрывает у обвинителей.

Кошкина уже охрипла и её голос звучал всё тише и тише, Владыко увлекался замысловатым цитированием писания, а Дуню заглушали горлопаны. Они следили за ней и как только она пыталась высказаться, то начинали орать что-то своё.

Евдокия повернулась к боярину Овину, ища у него подсказки. Тот изображал грозный вид, но всего лишь изображал.

— Мотька, это тупик, — в отчаянии сказала на ухо подруге Дуня. — Владыка опасается вынести приговор Борецкой.

— Здесь слишком много её людей, — встревоженно кивнула на площадь Мотя. — Они не дадут её никуда увести, а мы не отобьёмся.

— Гриша, я не поняла, мы спаслись или нет? — горько спросила Дуня.

— Не уверен, — оглядевшись, ответил он. — Народ не даст тебя в обиду, но…

— …какой ценой, — закончила за него боярышня.