Книга Боярышня Евдокия 3, страница 148 – Юлия Меллер

Дуня понимала: окажись князь на земле, то станет ниже остающегося на возвышении Владыки, а так они вровень, но поймут ли люди? Здесь каждый жест считывали и растолковывали.

Иван Васильевич бросил короткий взгляд на Кошкину, поискал глазами кого-то…

— Я здесь, княже! — помахала ему двумя руками Дуня и многие усмехнулись непосредственности боярышни. Но князь одобрительно кивнул ей и произнес:

— Суд продолжается. Приговор Владыки я слышал, осталось слово за мной.

— Ты не в праве судить меня! Новгород подписал договор с Казимиром.

— Ты себя с Новгородом не равняй! Нет у тебя никакого права ничего подписывать, и уж тем более передавать земли рюриковичей гедеминовичам.

— У меня есть право! — не отступила она.

— И какое же?

— Право сильного, — усмехнулась боярыня, приметив, что князь въехал не с дружиной, как кричали, а всего лишь малым отрядом. — И коль уж ни для кого тайной не является, что мой сын породнился с Батори, то право силы и наследие древнего рода.

— Батори? — хмыкнул князь. — Это которые победители дракона? Неужто ты наслушалась лживого бахвальства? Всё, чего ты добилась этим браком, это сделала своего сына примаком в семье, кормящейся подачками королей.

Кровь отхлынула от лица Борецкой. Она не ожидала снисходительно-пренебрежительного отношения к Батори от князя. Этот род все уважали и побаивались, а сами они говорили о возможности стать правителями, как само собой разумеющемся. И лишь Казимир скупо отзывался о Батори… она думала, из-за осторожности перед ними, но вот уже второй правитель смотрит на неё, как на глупую бабу.

— Я требую сражения! — зарычала она. — На реке Шелонь тебя встретит войско!

Князь чуть наклонился и вгляделся в лицо вдовы посадника.

— Боярыня, ты забываешься, — угрожающе произнёс он. — Твои преступления тяжелы…

— Всё ложь! — выступил вперед Дмитрий.

Князь продолжал смотреть на Борецкую, но отреагировал:

— Вот как? — усмехнулся он и перевел вопросительный взгляд на Владыку и тот для всех ответил:

— Мои слуги допросили Евфимию Горшкову. Та поначалу признала вину за собой, но когда узнала, что Борецкая тайно оженила сына на Батори, считая, что это открывает дорогу к единоличному правлению, то прокляла её и многое поведала о ней. Так что доказанного хватит, чтобы трижды предать смерти сию греховную душу.

— А что скажут посадники, тысячники, старосты? — громко спросил князь. — Что скажет люд новгородский?

Дуня оценила лояльность Ивана Васильевича, зная, как он не любит задавать вопросы тем, кто не может дать ответа из-за того, что не разбирается в вопросе. Но здесь демократия, и он использовал её себе на пользу.

— Будем биться на Шелони? — князь обвел площадь суровым взглядом и сжал ладонь в кулак. — Или миром пойдете под мою руку? — улыбка озарило его лицо, и Евдокия не могла не отметить, что любой журнал будущего схватился бы за этот образ.

Посадники, подходили ближе, переглядывались, мялись.

— Чего нам биться? — заворчали они. — Оставляем всё по-старому.

— Э, нет. Договор нарушен, а новых не будет, — жестко отрезал Иван Васильевич.

— А чего же молчит люд новгородский? — громко воскликнула Дуня, видя, что упускается шанс полюбовно объединиться. — Не наелись ещё до отрыжки посадничьих вольностей? Мало жизней положили за благополучие Марфушенькиного потомства?