Книга Истинный на 21 день, страница 33 – Кира Эро

Натягивал наручники, чтобы впивались.

Благословил всех богов, что Доми не было в покоях проклятой (да!) принцессы, и из самого раздражающего присутствовал только запах дыма, смешанный с цветочным, ее запах, и кресло в поле зрения.

И кровать.

И окно.

И все, если честно!

Шелтис сосредотачивался.

Медитировал.

Он смотрел на свое запястье — на чешую, серую, почти стальную, проступившую сквозь кожу, словно она всегда там была, просто ждала своего часа.

Под ней, едва заметная, но все еще различимая, проглядывала вязь матриарха, тонкая паутина символов – метка того, кого принесут в жертву. Он знал, что это, он знал, что эта штука не дает ему увернуться от воли Альдеона, подчиняет.

Шел сознательно.

Но сейчас эта штука, кажется, просто перестала работать!

Потому что Эш приказала поцеловать.

И он поцеловал.

Шелтис закрыл глаза, сжал кулаки так, что костяшки побелели, и попытался вспомнить, как это — ненавидеть кого-то по-настоящему, всей душой, без остатка.

Потому что сейчас, в этот самый момент, ненависть была единственным, что могло его спасти, единственной опорой, за которую можно было ухватиться, чтобы не сорваться в пропасть, открывшуюся под ногами.

Матушка. Долг. Альдеон.

Он повторял эти слова про себя, как заклинание, как молитву, пытаясь нащупать знакомую ярость, привычное презрение к драконам, к этим высокомерным чешуйчатым тварям, которые считали весь мир своей собственностью.

Не помогало.

Потому что на запястье была метка, и через нее хлынуло что-то теплое, почти нежное, едва уловимое, но достаточно сильное, чтобы пробиться сквозь все барьеры, которые он воздвигал годами. Чешуйчатая принцесса где-то там, за стенами этих покоев, и она довольна собой, и это чувство растекалось по его венам, как яд, медленный, сладкий, убивающий не сразу, а постепенно, день за днем, пока не останется ничего, кроме пустоты.

Шелтис открыл глаза, посмотрел на решетку, на цепи, на кандалы, стиснувшие запястья, и усмехнулся — резко, зло, с той насмешкой, которая никогда его не покидала, даже когда хотелось выть от бессилия.

Вот, нашел мысль.

Нашел!

Прием. Она поведет его на прием.

Представил, как это будет выглядеть — почти голый, босой, в набедренной повязке, если повезет, на цепи, как трофей, как диковинка, которую выставляют напоказ.

Светлые эльфы будут смотреть на него с презрением, с любопытством, кто-то посмеется, кто-то пожалеет, но никто не протянет руку, потому что дроу для них — грязь, отродье тьмы, недостойное даже взгляда.

Будут тыкать в него пальцем. О, он готов, в Подземелье тоже был не своим. Из-за цвета глаз.

Светлые эльфы.

Усмешка стала шире, острее, и в зеленых глазах мелькнуло что-то темное, почти торжествующее. Чешуйчатая принцесса не понимала, что это не пытка. Совсем не пытка. Если бы она хорошенько взглянула ему в глаза, то поняла бы сразу — он сын одного из светлых, и это видно.

Но Эш словно не замечала, хотя как такое можно было не заметить? Или замечала, но молчала. Чтобы в нужный момент просто использовать. Как было с косами.

Он хотел, чтобы ему заплели. Но полукровкам не положено.

Не настолько сера кожа, не такого цвета волосы, глаза не того цвета.

Когда Шел был младше, хотел, чтобы им гордились. Потом прошло, конечно. Тэвиэр Седьмая не гордится сыновьями, сыновья – просто инструмент.