Книга Целительница для бывшего мужа-дракона, страница 117 – Майкл Скофилд

До лечебного дома мы добрались затемно.

Не торжественно. Не победно. Без песен, без благодарных криков, без красивого возвращения после битвы.

Первая повозка застряла у старой канавы, и Марек с двумя стражами двадцать минут вытаскивали колесо, ругаясь так, что даже Дориан в конце сказал: «Господа, я записываю». Селена всю дорогу молчала, но молчала так, будто делала всем одолжение. Лорд Арквейн пару раз требовал воды, потом понял, что Рада нальет ему последним, и затих. Нерис сидела рядом с Каэлом и каждые несколько минут проверяла, не пошел ли у него черный жар. Я сидела на краю другой повозки и думала только о том, что если сейчас закрою глаза, то усну прямо сидя и свалюсь под колеса.

Грейн встретил нас у калитки.

С фонарем в одной руке и кочергой в другой.

— Ну? — спросил он.

— Живы, — сказала я.

Он осмотрел повозки, связанных Арквейнов, окровавленного Каэла, закопченного Дориана, меня с перевязанной рукой и Раду, которая гордо несла мокрую шкуру, будто знамя.

— Богатое слово, — сказал Грейн. — Живы.

— Более точного нет.

— Есть. «Еле».

— Тоже подходит.

Он открыл калитку шире.

— Дракона в дом, пленников в сарай, лорда с золотыми пальцами подальше от моих инструментов. Девицу эту... — он посмотрел на Селену, — не знаю куда. В курятник не дам, куры не заслужили.

Селена подняла подбородок.

— Вы пожалеете о таком тоне.

Грейн посмотрел на нее с усталым интересом.

— Девочка, я в жизни жалел о трех вещах: что женился слишком рано, что продал хорошую козу и что однажды поверил лекарю с чистыми сапогами. О тоне к тебе места уже нет.

Дориан закрыл лицо ладонью.

— Я хочу забрать его в замок. Хотя бы на ужины.

— Я в замок больше ногой не пойду, — отрезал Грейн. — Там у вас люди из окон падают, маги сбегают, бывшие жены возвращаются с драконами. Неприличное место.

Каэл, которого как раз помогали перенести с повозки, хрипло сказал:

— Справедливо.

Грейн замер.

Потом ткнул в него кочергой, не касаясь.

— Ты молчи и дыши. Умные слова оставь здоровым.

Каэл кивнул.

И, кажется, даже не пытался улыбнуться, потому что сил не было.

В доме началась работа.

Победы, если они вообще существуют, пахнут не лавром. Они пахнут кипятком, кровью, мокрой шерстью, перегоревшим жиром ламп и людьми, которые слишком устали, чтобы красиво стоять.

Каэла снова уложили в главной комнате. Повязка на плече пропиталась кровью, трещина по спине раскрылась, но внутренний жар держался ниже опасной отметки. Я обработала рану, зашила край, где кожа разошлась слишком глубоко, наложила медовую мазь и соляную повязку. Нерис спорила со мной из-за дозы горечавки, и в итоге оказалась права. Я признала это вслух. Она так удивилась, что чуть не уронила флакон.

— Не привыкай, — сказала я.

— Поздно, я уже записала мысленно.

Каэл лежал на животе, повернув голову к окну. Лицо было серым от боли. Один раз он дернулся, когда игла вошла слишком глубоко, но не сказал ни слова.

— Если больно, говорите, — сказала я.

— Больно.

Я остановилась.

Он открыл один глаз.

— Ты велела говорить.

— Я думала, вы снова будете героически молчать.

— Учусь.

Нерис отвернулась к полке, но я видела, как она улыбнулась.

У меня же внутри что-то тихо сжалось.

Глупая мелочь. Больной мужчина сказал «больно», а не сделал вид, что каменный. Просто слово. Никакого подвига.