Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 13 – Даха Тараторина

Сюда приносили мертвецов. Клали на зеленое ложе, прощались и уходили. И через день на том месте, где лежал покойный, поднималось сухое дерево. Нынче погост там и сям вспарывали острые кроны. Ни листочка не было на них, ни ягоды, ни шишки. Но деревья росли, тянулись вверх, словно чаяли соединить небо и землю. А может, так оно и было.

Свое дерево Ирга узнала сразу: на его голых ветвях колыхались белоснежные ленты. Одна, вторая, десятая – не перечесть. Такие же ленты обвивали руки бабушки Айры, когда яровчане несли ее на болота. Ирга и Василь шли тогда, прижавшись к посмертному ложу, и края длинных полотен щекотали им щеки, словно бабушка утирала слезы сиротам.

Дерево будто бы шевельнулось.

«Здравствуй, внученька».

В Гадючьем Яре ленты вязали за добрые дела. И не нашлось на острове никого, кто не принес бы последний дар для доброй старушки Айры.

Пошатываясь, Ирга добежала до приметного ствола – мох так и загулял под ногами! Поймала край одной ленты и прижала к губам, а слезы полились уже сами собой.

— Ошиблась ты, бабушка, – всхлипнула девка. – Пророчила, что быть нам с Василем вдвоем супротив целого мира, а осталась я одна. Почто ж ты меня обманула?

Долго бы Ирга еще сидела на погосте, себя жалеючи. Может, там бы и заночевала. Но, едва заслышав голос, разве что не подпрыгнула.

— Ирга, ты?

Она сделала отвращающий знак рукой – крест-накрест перечеркнула перед собой воздух. Одна радость, что от слез следа не осталось. Все высохли, когда от ужаса сердце остановилось. И потом только девка уразумела, что голос-то знакомый:

— Костыль?

И верно: на мостках стоял, высоко подняв руку, закадычный друг Василя – долговязый рыбак Костыль.

— Что, напугалась? Решила, утопник за тобой явился?

Парня, и верно, немудрено было принять если не за утопника, то хотя бы за жердяя^[2]. Дзяды врали: эдаких духов в Гадючьем Яре раньше водилось видимо-невидимо. Огромные – случалось, что и с избу ростом, – худые, что жерди. Им болото было по колено, вот и жили на острове. Но после пришли люди, привели с собою светлых богов, и нечисть, убоявшись, попряталась по углам. Однако ж раз или два в год выходят нечистики, воют о былом, в окна заглядывают… Ну или так врут люди, дабы дети малые ночами из дому носу не казали.

— Тебя-то? Ты, конечно, страшен без меры, но не настолько, чтобы меня напугать.

Костыль рассмеялся:

— Ну, добре, Васу расскажу, что ты меня красавцем назвала.

— Вот еще! – фыркнула Ирга, украдкой переводя дух.

— Ты что это по погосту ночью шастаешь? Все веселье-то на берегу, у запруды.

Ирга резко ответила:

— У меня свое веселье. Иди, куда шел! Или тебе самому любо после заката болото топтать?

— Может, и любо, – хохотнул Костыль. – Пойдем, провожу тебя.

— Выдумал тоже. Что я, дороги не знаю?

Парень маленько помялся на мостках, но к погосту спускаться не стал, поостерегся. Досадливо бросил:

— Вот же норовистая! Что тебя, брат совсем не воспитывает?

Ирге ажно лицо перекосило.

— Я сама кого хошь воспитаю, – процедила она и отвернулась.

Костыль окликнул ее еще раз или два, но девка села, прислонившись спиною к бабушкиному древу, и прикрыла глаза. Мох под нею медленно колыхался, не то сам живой, не то скрывающий жутких болотных тварей. А то и впрямь дышала старая Жаба, вырастившая когда-то на своей спине целый остров.