Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 18 – Даха Тараторина

— Задорого ты меня продал-то? Али сам доплатил, чтобы этот пьяница под кустом повалял?

— Что? Ты что несешь?

Василь едва не сел где стоял – так растерялся. А яровчане теснее столпились на берегу: хоть бы что расслышать! Экое будет веселие! Но за гомоном, причитаниями Залавы да треском костров поди разбери, о чем брат с сестрой ругаются!

— Знаю я все! Мешаю тебе, да? В собственном доме мешаю? Так что ж жениха искать? Может, проще сразу меня в омут?

— Да уж, – фыркнул Вас, – в омут оно бы попроще было… Я по три раза на дню об том думаю.

И шагнул к сестре, но та резво отпрыгнула, оказавшись в воде уже по грудь.

— Только тронь! Я тебя знать боле не желаю! Все тебе хороши, окромя родной сестры, да? Одна я жизни не даю! Так что же мне, утопиться теперь, раз уродилась тебе на беду?!

Будто бы сам остров отвечал на девкино отчаяние. Ярче вспыхнули костры, где-то далеко, на погосте, вскипела подо мхом невиданная сила, тяжко вздохнуло болото, вода пошла рябью, и туман…

Туман сделался таким, какового яровчане, повидавшие всякое, не помнили. Он загустел, хоть ножом режь. Не туман – кисель белый. А внутри белого клуба зашевелилось нечто живое. Нечто, от чего туман – верный защитник Гадючьего Яра – прятал остров, но никак не мог сладить. Нечто, что оказалось сильнее непроглядной пелены, годами оберегающей здешние земли от чужаков.

Ирга поежилась: брат стоял близехонько, только руку протяни, но на глазах растворялся в молочной пелене. Она фыркнула и пошла-таки к суше, пóходя отпихнув Васа с дороги:

— Вот тебе и кровь родная. Вот тебе и брат!

Василь скрипнул зубами и поплелся за нею.

Но чудеса на том не кончились. Туман забурлил, как кипяток, вздулся и опал, а после расступился, признавая чужую силу.

По протоке вдоль берега медленно двигался человек. Суденышко его было столь мелким, с низкими бортами, что казалось, не в лодке движется чужак, а прямиком по воде. Да и на человека издали он походил всего меньше. Наперво потому, что весь силуэт его скрывался под необъятной накидкой. Армяк не армяк, епанча не епанча. Словом, балахон. Чужак кутался в него, словно не привык к легкому холодку летней ночи, а может, и по какой иной причине. Низко опущенная голова его скрывалась под капюшоном. Словно не человек – нечистик человеком прикидывается.

Он величаво погружал в воду весло то с одной, то с другой стороны от суденышка. И двигался столь твердо, столь уверенно, что сомнений не оставалось: не гадает, а точно ведает, где повернуть, к какому берегу пристать, чтобы не угодить в топь. Протоки, речушки и ручьи испещряли остров, словно нити, перепутанные игривым котом; с первого раза верную дорогу не каждый местный умел выбрать. Но чужак не ошибся ни разу.

Когда до запруды оставалось всего ничего, он отложил весло и выпрямился. Дальше суденышко двигалось само, повинуясь зеленоватому сиянию, исходящему от ладоней чужака. Теперь-то ясно, почему расступился туман, подобно верному псу, оберегающий остров, почему не запутали протоки и не околдовали русалки. Чужак был колдуном.

Наконец дно прошуршало по илу, а нос плавно скользнул в траву, в избытке растущую около запруды. Чужак поднял ногу и точно угадал, куда поставить мягкий кожаный сапог, чтобы не провалиться в грязь, сошел на берег и потом только скинул капюшон на плечи. И лучше б он этого не делал!