Книга Выход в клетку, страница 33 – Лана Фрейтаг

— В ней я точно не ошибусь.

Он отошел, взял с кресла пиджак и коротко бросил:

— Собирайся. У нас меньше часа, чтобы прилететь к человеку, который до сих пор считает, что даже мой брак — это этап его процедуры.

Ника осталась стоять посреди гостиной, глядя ему вслед.

На кухне все еще мокли белые цветы. На полу блестели осколки. За окнами сиял океан. А внутри у нее медленно поднималось новое, тяжелое чувство, от которого уже не спасал ни жар, ни злость, ни этот остров.

— Да хоть сто любовниц, мне вообще насрать! — жена повысила голос, но по лицу было видно, что не насрать ей ни разу.

Михаил сидел на краю дивана и смотрел в телефон. Не в нее. На нее он уже насмотрелся за эти годы: растрепанные волосы, растянутая футболка, красное злое лицо, вечная усталость в глазах и эта привычка говорить с ним так, будто он не муж, а еще одна сломанная вещь в квартире, которую давно пора выкинуть.

Зачем он с ней жил, Михаил давно не понимал. Он ее не любил. И не был уверен, что восемь лет назад, когда они познакомились, ее полюбил. Тогда это больше походило на облегчение: первая девушка, которой он понравился. Или первая, которая просто очень хотела замуж, детей и хоть какого-то мужика рядом, чтобы не тащить жизнь одной. Михаил не выбирал. Он просто не сопротивлялся.

Он вообще плохо умел сопротивляться. В голове он часто был другим человеком: решительным, жестким, сильным. Тем, кто встает рано, ходит в зал, закрывает долги, запускает нормальное дело и однажды заставляет всех, кто смотрел на него свысока, заткнуться. Иногда эта картинка даже заводила его на пару дней. Он доставал старые кроссовки, смотрел мотивационные ролики, обещал себе начать с понедельника.

Потом понедельник проходил. Вместе с ним проходили злость, эйфория и короткая вера в то, что он еще может стать кем-то другим. Оставались диван, телефон, пустая карта, жена за стеной, ребенок, которому все время что-то нужно, и ощущение, что жизнь снова обошлась без него.

А Волков был всем, чем Михаил так и не стал.

Он смотрел на него вечерами почти с ненавистью. На то, как тот выходил в клетку без суеты, без лишних слов, с тяжелым спокойствием человека, которому не нужно доказывать, что он опасен. Волков был таким, каким Михаил хотел бы казаться сам: молчаливым, сильным, дорогим, с телом, которое слушается, и взглядом, от которого другие сами делают шаг назад.

Только Михаил так и остался мужиком на съемной квартире, с долгами, дешевой банкой пива и женой, которая орала на него из-за усталости, садика и долгов. А Волков стал Волком. Миллионы, бои, женщины, заголовки, чужая зависть, чужой страх. Все то, что Михаил мог только разбирать с дивана, делая вид, что понимает, где тот поздно сместился и почему не пошел добивать.

Но теперь между ними вдруг появилась нитка.

Сначала Михаил сам не поверил. Решил, что фамилия просто зацепилась в голове после очередного ролика, где снова мусолили прошлое Волкова. Потом поехал в тот самый поселок больше от злости, чем от надежды, и за день услышал достаточно, чтобы сомнения кончились. Там еще помнили Владимира Соловьева, его новую бабу Марину и мальчишку Колю, который однажды слишком быстро исчез почти бесследно. Про смерть Владимира говорили неохотно. Одна старая соседка, прежде чем захлопнуть перед Михаилом калитку, сказала только: “Не лезь. Если это тот самый Колька, он тебе денег не даст. Он тебе руки переломает”.