Книга Запретная. Исцеление, страница 100 – Кэти Андрес

Иду за ней. Меня трясет.

Влетаю на кухню. Включаю свет.

— Кира?

Она стоит спиной ко мне, опираясь обеими руками о мраморный остров. Её плечи мелко, судорожно подрагивают.

Она резко поворачивается. На глазах слезы. Те самые, горькие, страшные слезы, которые я уже видел однажды, когда сломал её в первый раз. Но сейчас это бьет еще больнее.

— Что я делаю не так? — её голос дрожит, ломается на гласных, а у меня самого внутренности болезненно скручиваются в тугой, кровоточащий узел.

Я делаю полшага к ней, но она выставляет перед собой руку, останавливая меня. По её щекам сплошным потоком текут слезы, она даже не пытается их вытирать.

— Неужели то, что я кормлю, одеваю, купаю, пеленки меняю ей… — она задыхается, глотая воздух, её грудная клетка ходит ходуном. — Неужели то, что я ночами не сплю и плачу вместе с ней, когда плачет она, потому что у нее болит животик… этого недостаточно, чтобы быть ей мамой?

— Кира, послушай… — пытаюсь вклиниться, шагнуть ближе, обнять, закрыть ей рот, чтобы она больше не произносила этих слов, режущих меня заживо.

Но она не слушает. Её прорывает. Вся та боль, которую она держала в себе эти месяцы, выплескивается наружу лавиной.

— Неужели недостаточно того, что я люблю её больше жизни, Рома?! — кричит она сквозь слезы, ударяя кулаком себя в грудь. — Я каждый её вдох слушаю! Я над её кроваткой молюсь, хотя никогда в жизни не верила в Бога! Я отменила все свои показы, послала к черту контракты, я забыла, как выглядит моя собственная квартира, потому что я не могу без неё дышать!

Она захлебывается рыданиями, её голос срывается на надрывный, болезненный шепот.

— Почему я, которая с ней двадцать четыре на семь, которая знает каждую её складочку, каждую улыбку… почему я не могу назваться её матерью, а та шлюха, которая её бросила, как мусор в роддоме, носит этот статус, Ром? Почему?!

— Кира, я… — у меня перехватывает горло. Слова застревают. Я физически чувствую вкус крови на языке от того, как сильно кусаю изнутри щеку.

— Что? — она горько, страшно усмехается сквозь слезы, размазывая их по щекам дрожащими пальцами. Её глаза смотрят на меня с абсолютным отчаянием. — Не такую для своей дочери хочешь мать? Не подхожу? Бракованная? Чужая?!

— Заткнись!

Я больше не могу это слушать. Просто физически не могу.

В два огромных шага преодолеваю разделяющее нас расстояние. Она пытается отшатнуться, оттолкнуть меня, снова спрятаться за своей гордостью, но я не даю ей ни единого шанса.

Я сгребаю её в охапку. Жестко, намертво, прижимая к себе так сильно, что её ребра вжимаются в мою грудь. Одной рукой обхватываю её за талию, отрывая от пола, второй — зарываюсь в её волосы, прижимая её голову к своему плечу.

Она бьется в моих руках. Колотит кулаками по моей спине, по плечам, рыдает в голос, выплескивая всю свою обиду.

— Пусти меня! Пусти, ненавижу тебя! Ты жестокий, Рома! Ты самый жестокий человек на свете!

— Бей, — хриплю я, зарываясь лицом в её пахнущие ванилью волосы. — Бей, мелкая. Я заслужил. Я конченый урод. Я кретин.

Её удары становятся всё слабее, пока её руки не обессиливают окончательно. Она просто повисает на мне, цепляясь пальцами за мою футболку, и горько, безутешно плачет, сотрясаясь всем телом.

— Ты её мать, — шепчу, как сумасшедший, целуя её висок, её лоб, соленые от слез щеки. — Слышишь меня? Ты единственная мать, которая у неё есть. И единственная женщина, которая нужна мне.