Книга Запретная. Исцеление, страница 34 – Кэти Андрес

— Начала, как только ты улетел.

— Зачем?

Она пожимает плечами, отрывается от окна и садится на край кровати. И только сейчас я оглядываюсь по сторонам. Мой мозг, до этого занятый исключительно её присутствием, наконец-то фиксирует детали.

Комната изменилась.

Это больше не безликая гостевая спальня. На кровати лежит пушистый, явно женский плед. На столе у окна — раскрытый ноутбук и стопка каких-то глянцевых журналов. На напольной вешалке в углу висит женская одежда — шелковые халаты, пара объемных свитеров, джинсы. В воздухе висит легкий, едва уловимый аромат её парфюма, смешанный с запахом ванили.

— Это мои, — говорит Кира, заметив мой ошарашенный взгляд, скользящий по вешалке. — Я тут… живу. Ну, когда устаю от съемок. Тут хорошо. Я отдыхаю телом и душой. — Она хмыкает. — Лучше любого курорта.

Смотрю на неё, чувствуя, как реальность окончательно уходит из-под ног. Моя бывшая комната. Мой дом. Она сделала его своим убежищем, пока я на другом конце океана выбивал дурь из соперников, пытаясь забыть её.

— Ты теперь запретишь мне приезжать? — её подбородок вздергивается с вызовом, глаза сужаются. Снежная королева снова в здании.

— Что? Нет. — Провожу ладонью по волосам, чувствуя себя абсолютно потерянным. — Я просто понять не могу, зачем ты это делаешь? Я думал, ты меня ненавидишь.

— Да, но родители твои тут ни при чем. Они хорошие люди. Жаль только, что сын у них вырос козлом.

Она произносит это с такой серьезной миной, что из моей груди против воли вырывается смешок.

— Козлом? — делаю шаг к ней— Это ты меня бросила, Кир…

— Сначала это сделал ты, послушав моего братца.

— Блять, да оба виноваты! — делаю еще один шаг, нависая над ней. Пространство комнаты вдруг кажется слишком тесным.

— Я себя виноватой не считаю.

— Ты мне сердце разбила, растоптала… — мой голос падает до рычащего шепота.

Кира горько, надломленно усмехается.

— Ну, значит, один-один, дядя Рома.

Она произносит это прозвище, и меня словно бьет током. “Дядя Рома”. Так она называла меня тогда, когда между нами еще стоял барьер из её возраста, её болезни и моей дурацкой совести.

— Один-один? — опускаюсь перед ней на корточки, так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Мои колени упираются в её. — Ты думаешь, это игра, Кира? Думаешь, мы тут счет ведем?

— А что это, если не игра? Ты прилетел, устроил шоу на улице, зажал меня у ресторана, потом приперся на съемку, нашел мою подругу… Ты мстишь, Рома. Ты приехал тешить свое уязвленное эго.

— У меня вообще не было цели встречаться с тобой. Я приехал открывать зал. Ситуация вынудила. Не жалуют сейчас русских.

Кира замолкает.

Её взгляд, только что метавший молнии, вдруг как-то неуловимо меняется. Словно мои слова о том, что я приехал не ради нее, а из-за обстоятельств, стали крошечной, но острой иголкой, кольнувшей её в самое уязвимое место. Она отворачивается к окну, за которым сгущаются сумерки.

— Значит, бизнес. Что ж. Добро пожаловать домой, бизнесмен.

Я смотрю на её тонкий профиль, на упрямо сжатые губы, и чувствую, как внутри всё сжимается от глухой, ноющей тоски.

— Кир, посмотри на меня.

Она не двигается.

Я протягиваю руку и осторожно, едва касаясь, накрываю её ладонь, лежащую на колене. Она вздрагивает, мышцы под джинсовой тканью напрягаются, но руку она не выдергивает. Это уже прогресс.