Книга Вера для пришельца, страница 100 – Эмори Мур

— О чём думаешь? — спросила Вера, подсаживаясь к ней.

Люба пожала плечами.

— О прошлом. О Земле. О том, что я там оставила.

— Скучаешь?

— Не знаю. — Люба сорвала травинку, покрутила в пальцах. — Иногда мне кажется, что я скучаю не по месту, а по... людям. По тем, кого я никогда не знала.

Вера нахмурилась.

— О чём ты?

Люба долго молчала, прежде чем ответить. Её пальцы мяли травинку, превращая её в зелёную кашицу.

— Моя мама... она умерла, когда я была совсем маленькой. Я её почти не помню. Только обрывки: запах, голос, что-то тёплое. И бабушку я никогда не видела. Мама говорила, что она умерла ещё до моего рождения. Но иногда... — Люба запнулась, подбирая слова, — иногда мне кажется, что я чувствую её. Где-то рядом. Как будто она смотрит на меня. Ждёт чего-то.

У Веры по спине пробежал холодок. Она не знала, почему. Просто что-то в словах Любы отозвалось в ней странным, необъяснимым эхом. Она посмотрела на Елену — та сидела по другую сторону садика, гладила лепестки какого-то цветка и, казалось, не слушала их разговор. Но Вера заметила, как напряглись её плечи. Как пальцы, гладившие цветок, замерли на мгновение.

— Расскажи о своей семье, — попросила Вера осторожно. — О маме. О бабушке. Что ты знаешь?

Люба вздохнула.

— Почти ничего. Мама не любила говорить о прошлом. Она вообще была... закрытой. Как будто боялась чего-то. Я только знаю, что моя бабушка была балериной. Или хотела ею стать. Мама показывала мне одну старую фотографию — единственную, что у неё была. Там бабушка совсем молодая, в какой-то балетной позе. Красивая. Светлые волосы, тонкая... как статуэтка.

Вера почувствовала, как сердце пропустило удар. Светлые волосы. Тонкая. Балерина. Она медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Елену. Та больше не притворялась, что не слушает. Она сидела, выпрямившись, как струна, и смотрела на Любу с таким выражением лица, что у Веры перехватило дыхание. В её глазах — тех самых, что когда-то были пустыми и мёртвыми в сером мире, — стояли слёзы. И что-то ещё. Узнавание.

— Люба, — позвала Вера, и голос её дрогнул. — Ты говорила, что у тебя есть какая-то вещь от бабушки. Что-то, что передала тебе мама.

Люба кивнула, не понимая, к чему этот вопрос.

— Да. Маленький медальон. Мама сказала, что это бабушкин. Что она просила передать его мне, когда я вырасту. Я всегда ношу его с собой.

Она расстегнула ворот туники и вытащила тонкую серебряную цепочку, на которой висел маленький, почти невесомый медальон — овальный, с выгравированным на крышке цветком. Ландышем. Люба открыла его. Внутри была крошечная фотография — выцветшая, потёртая, но всё ещё различимая. Молодая женщина со светлыми волосами, собранными в тугой балетный пучок. Тонкие черты лица, прямая спина, гордая посадка головы.

Елена.

Вера смотрела на фотографию, и мир вокруг неё замирал, сужался до этой крошечной картинки в медальоне. Она знала это лицо. Она видела его в сером мире — молодым, прекрасным, полным надежд. Она видела его искажённым болью и сожалением. Она видела его застывшим в вечном отчаянии. И она видела его сейчас — живым, настоящим, смотрящим на Любу с такой любовью и такой болью, что, казалось, воздух вокруг них задрожал.

Елена поднялась. Медленно, как во сне, она подошла к Любе и опустилась перед ней на колени — легко, грациозно, как привыкла делать на сцене. Её лицо было мокрым от слёз, но голос, когда она заговорила, был твёрдым.