Книга Вера для пришельца, страница 79 – Эмори Мур

На комоде, рядом с фотографией счастливой матери с младенцем, лежал листок бумаги. Вера подошла, взяла его дрожащими руками. Это было медицинское заключение, написанное сухим, казённым языком. «Острая респираторная инфекция... осложнения... отёк лёгких... летальный исход...» Дата. Подпись врача. Печать.

Вера опустила листок. Руки её дрожали. Она посмотрела на Марию, которая всё так же раскачивалась на полу, шепча имя своей умершей дочери, и почувствовала, как внутри что-то обрывается.

Она не могла представить эту боль. Не могла даже вообразить, каково это — держать на руках своего ребёнка, чувствовать его тепло, его дыхание, его сердцебиение, а потом... потом потерять. Навсегда. Безвозвратно. Так, что ничего нельзя исправить.

Видение снова изменилось.

Теперь это была та же комната, но прошло, судя по всему, много лет. Обои совсем выцвели, кое-где отошли от стен. Кроватка исчезла — на её месте стоял старый сундук. Мария сидела за столом и писала письмо. Она была старше — на лице появились морщины, в волосах пробивалась седина, но глаза... глаза остались теми же. Глазами матери, потерявшей ребёнка и так и не сумевшей смириться с этой потерей.

Рядом с ней на столе стояла та самая фотография — Мария с крошечной Анечкой на руках. Только теперь она была вставлена в двойную рамку. Во второй половинке была другая фотография — девочка постарше, лет трёх или четырёх, с тёмными кудряшками и серьёзными глазами. Она не была Анечкой. Это был другой ребёнок.

Мария писала письмо. Её рука двигалась медленно, неуверенно, будто каждое слово давалось с трудом.

— Дорогая моя, родная моя девочка, — шептала она. — Я пишу тебе это письмо и не знаю, прочтёшь ли ты его когда-нибудь. Не знаю, захочешь ли ты вообще что-то знать обо мне после всего, что я сделала. После того, как я не смогла быть тебе настоящей матерью.

Она замолчала, вытерла слезу.

— Когда умерла Анечка... твоя сестра, которую ты никогда не знала... я думала, что моя жизнь кончилась. Я не могла дышать, не могла есть, не могла спать. Я хотела умереть. Каждую ночь я ложилась спать и молилась, чтобы не проснуться. Но я просыпалась. Снова и снова. И каждый раз, открывая глаза, я понимала, что её больше нет.

Мария всхлипнула, прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рыдания.

— А потом появилась ты. Мой второй шанс. Моя надежда. И я... я не смогла. Я так боялась потерять тебя, как потеряла её, что не позволяла себе любить тебя по-настоящему. Я была холодной, отстранённой, вечно занятой. Я кормила тебя, одевала, укладывала спать — но я не обнимала тебя. Не целовала. Не говорила, что люблю. Я думала: если я не привяжусь к тебе слишком сильно, то, когда ты уйдёшь — а все уходят, все покидают меня, — я смогу это пережить.

Она покачала головой, горько усмехнулась.

— Глупая. Какая же я глупая. Ты всё равно ушла. Ты выросла и ушла, потому что я сама вытолкнула тебя. Своим холодом. Своим страхом. Своей неспособностью любить. И теперь я сижу здесь одна, в пустой квартире, и пишу письмо, которое никогда не отправлю.

Мария отложила перо, закрыла лицо руками и зарыдала — громко, отчаянно, в голос. Так, как не плакала, наверное, со дня смерти Анечки.

Вера стояла, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Она смотрела на эту женщину — сломленную, опустошённую, потерявшую сначала одного ребёнка, а потом и второго, — и чувствовала, как внутри разрастается пустота.