Книга Бойся тишины, страница 72 – Роберт Брындза

Как все это сочетается?

Я допила остатки виски и подошла к окну. Комната отражалась в стекле. Свет в ней был настолько ярок, что дом, должно быть, сиял, точно маяк. Ощущение, что за нами наблюдают, усилилось. Я направилась к пульту и выключила свет, оставив гореть только небольшой светильник у телевизора.

Вернувшись, плеснула нам еще виски.

— Что, если у Уилла не было выбора? – задумчиво повторил Эрик, нарушая молчание.

Я села рядом с ним.

— Выбор есть всегда. Когда ты идешь в медицину, ты даешь клятву «Не навреди».

— Тебе не кажется, что эта клятва немного устарела?

— Нет! Это все равно что присяга свидетеля в суде. Если человек нарушит клятву и даст ложные показания, он может загреметь в тюрьму.

— Да, Мэгс, но ты говоришь про закон. А клятва Гиппократа больше похожа на обещание, разве нет? Это моральный долг. За нарушение обещания не сажают.

Его слова задели меня за живое.

— Клятва, которую я дала, – это нечто большее чем просто обещание. Это основа, эталон того, как врач должен себя вести. Это мой моральный кодекс и мой закон. – Я поймала себя на том, что отчаянно жестикулирую. – И Уилл пошел в медицину не для того, чтобы продаваться, – закончила я.

— Конечно нет, – согласился Эрик, хотя и не слишком уверенно. – Мало ли что случилось, Мэгс. Мы ведь не знаем. – Вспышка молнии осветила комнату; он подался вперед и поставил пустой стакан на столик. – По-твоему, это просто совпадение, что Уилл решил бросить медицину примерно в то же время, когда умер Джеффри Патрик?

— Не знаю.

— Он принял это решение неожиданно?

Мне пришлось на мгновение задуматься. Алкоголь затуманивал мысли.

— Это был конец августа… две тысячи двенадцатого года. Мы ездили в отпуск на Санторини, и он сказал мне об этом за ужином, в последний вечер в отеле.

— Он сказал тебе, что собирается уйти из медицины? Или впервые признался, что занимается нелюбимым делом и хотел бы его бросить?

— Вообще-то, в тот момент он действительно казался расстроенным. Он не говорил с тобой об этом?

— Немного. Но я никогда не думал, что Уилл будет разочарован настолько, чтобы бросить работу. Учитывая, что он потомственный врач.

— Медицина не была делом всей его жизни, как у меня. Он всегда шутил, что в их семье она распространяется будто дизентерия. Он хорошо делал свою работу, но никогда не горел ею. Быть врачом – это мое призвание. Я и мысли не допускаю, что от этого можно отказаться.

— Как бы ты поступила, если бы кто-нибудь попросил тебя подделать свидетельство о смерти?

— Я бы ответила «нет».

— Что, если ты не смогла бы позволить себе роскошь ответить «нет»? Что, если сказать «нет» было бы просто невозможно? – не унимался Эрик.

— Не представляю, каким образом я могла бы очутиться в таком положении.

— Но возможно, Уилл как раз в нем и очутился. Разве ты не хочешь докопаться до сути дела, разобраться в его мотивах?

Я замялась. Нет. Его поступок не имел оправданий. То, что он сделал, однозначно было неправильно. Непростительно. Это было зло в чистом виде. И своим посмертным посланием Уилл вовсе не пытался защитить меня. Он открыл мне свой маленький грязный грешок, и теперь мне придется с этим жить.

Наступило долгое молчание. Я откинулась на спинку дивана. Эрик встал и потянулся, затем выключил светильник у телевизора. В комнате стало темно. Снаружи грохотала гроза, и я чувствовала, как мое сердце бешено колотится в груди. Во мне нарастал гнев. Сверкнула молния и, словно фотовспышка, выхватила из мрака Эрика, возвращающегося к дивану. Мы снова погрузились в темноту. Внезапно он придвинулся ближе, и я почувствовала его дыхание, пахнущее виски. Повернула к нему голову. Снова блеснула молния, и вдруг оказалось, что мы сидим в нескольких дюймах друг от друга. Его ярко-голубые глаза не отрывались от моих.