Книга Спасая Винсента, страница 153 – Джоан Фернандес

— Какое уродство! – Рольф прервал ее размышления.

— Постойте, – она схватила его за рукав. – Взгляните еще раз.

С первого взгляда темные брови крестьянки казались суровыми, но через мгновение плавные очертания губ и щек смягчали это впечатление. Йо представила, как Винсент изучает свою усталую натурщицу. Несомненно, та позировала, чтобы получить еще несколько гульденов после долгого рабочего дня. – Она была труженицей. Возможно, женой. Матерью…

— Вы что, будете меня поучать? – Лицо Рольфа исказила уродливая гримаса. – Я вижу изможденную крестьянку. – Он с презрением выплюнул это слово. Картина закачалась в его руке.

— Осторожнее! – Йо подхватила холст. – Во-первых, в честном труде нет ничего постыдного. Винсент наверняка глубоко уважал таких женщин, как она. А во-вторых, вы замечаете только внешнюю оболочку. Попробуйте заглянуть в душу, увидеть то, что скрыто за внешностью.

– В душу?

Йо внимательно изучила лицо женщины.

— Она действительно измождена, устала. Встревожена. На ней лежит немало обязанностей, так ведь? Это читается на ее лице. Я думаю, она заботится о других. О своей семье. О соседях. И о детях. По меньшей мере, об одном ребенке. – Йо почувствовала горячее материнское желание обеспечить благополучие своего чада.

Она уловила сдавленный вздох Рольфа.

И наклонила картину в его сторону.

— В ней столько достоинства. Видите, как аккуратно сидит на ней одежда? Она заботится о себе и прекрасно знает себе цену. Уверена, такая женщина не оставит ближнего в беде. Ее любовь терпелива и всепрощающа… это прекрасно.

Она взглянула на Рольфа. Тот уставился на холст. Ей удалось привлечь его внимание, пусть лишь на мгновение.

— Вы всё это выдумываете. Вы не можете знать, что Винсент вкладывал в эту работу.

— Не уверена, что это главное. Тео говорил, что художник может рассказать нам лишь то, что открывает ему мир. А если он по-настоящему велик, то делает это так, что трогает и волнует нас. Связывает нас с чем-то большим. Или просто друг с другом. – Она сделала паузу и продолжила тише: – Но я действительно многое знаю о Винсенте. Мне кажется, мы можем увидеть, как он ценил эту женщину. И как старался выразить это чувство с помощью кисти.

— Что вы несете! Я этого не вижу!

— Взгляните еще раз, – настаивала она. – Мало кто понимает живопись, потому что люди напрягают мозги и хотят видеть нечто приятное глазу, а потому упускают самое возвышенное. Я и сама когда-то думала, что картины должны непременно радовать глаз, и не более того. Но я ошибалась.

Рольф не отвечал, неотрывно глядя на холст. Когда он наконец заговорил, голос звучал отчужденно, будто принадлежал не ему:

— Я… не помню ее.

Йо удивленно обернулась.

— Ее?

— Мою мать, – глаза Рольфа пылали вызовом.

— О… – непроизвольно вырвалось у Йо, и она протянула к нему руку.

Он резко отпрянул.

— Опять вы за свое! Опять эти женские уловки! Все, что мне нужно было знать, я узнал от отца. И вы ошибаетесь. У меня с вами нет ничего общего! Глупая женщина, вы воображаете, будто чрезвычайно умны. Но не забывайте: я остановил вас!

И тут Йо осенило: он ошибался. Каждый их разговор не ломал, а закалял ее. Его снисхождение на первой встрече и презрение на второй лишь подтолкнули ее к самостоятельным продажам. Его яростные тирады об «истинном художнике» невольно стали компасом, указавшим путь к продвижению Винсента. Даже изгнание из Парижа, столь болезненное тогда, в конечном счете заставило ее найти в себе силы, глубже понять собственные стремления и соединить, казалось бы, несоединимое – страсть к искусству Винсента и желание помогать обездоленным. Непримиримая вражда Рольфа не сломила ее – а стала тем горнилом, в котором закалилась ее решимость, толкая Йо к свершениям, о которых она прежде и помыслить не смела.