Книга Шантаж и другие соблазны, страница 39 – Кири Т.

Она буквально закатывает глаза.

— Кто бы мог подумать, что Сейнт Шейд настолько самовлюблённый? — усмехается она. — Но правда, спасибо. Это было потрясающе.

— Спасибо, — принимаю комплимент без ответного сарказма. Потому что я ценю его. Я люблю своё дело, каждую его секунду. И когда хвалят то, над чем я так усердно работал, это для меня много значит.

— Спокойной ночи, — тихо говорит она, забирая у меня туфли. Поворачивается к двери и кладёт руку на ручку.

— Спокойной ночи, Кошечка с Кинжалами, — окликаю я, глядя, как она исчезает внутри.

Мне приходится заставить себя уйти. Я не могу стоять у её дома всю ночь, как очевидный сталкер, которым я и являюсь. Не могу развернуться, ворваться внутрь и выцеловать из неё душу. Не могу разрушить это хрупкое перемирие, основанное на шантаже, в самом начале.

Так что я заставляю себя идти прочь по тротуару.

К тому моменту, как сворачиваю с её улицы, я улыбаюсь как идиот. В груди так легко и жарко, словно она разожгла огонь у меня под рёбрами.

В ту ночь я вижу её во сне. Она смеётся, одетая в мои носки. Её тело, прижатое к моему. Кровь и шёлк, ножи и поцелуи. Жестокость. Притяжение. Нежность. Всё одновременно.

А когда просыпаюсь, понимаю, что я окончательно пропал.

Уиллоу

Ебучий Феникс Марроу.

Каждый раз, когда его имя всплывает в трендах, мне хочется воткнуть нож прямо в телефон.

В интернете его называют целителем. Провидцем. Ходячим чудом с кубиками пресса и улыбкой, доведённой до совершенства в Турции, чтобы у женщин подкашивались колени. А я называю его тем, кто он есть: паразитом в белых льняных одеждах, высасывающим последние соки из отчаявшихся, пока от них не остаётся лишь пустая оболочка.

Я знаю, что не должна кликать. Знаю. Каждый раз заставляю себя листать, не давать ему просмотры. Но я кликаю. Всегда кликаю. И вот он, стоит босиком в пустыне на закате, словно ожившая библейская картина. Микрофон закреплён на безупречной рубашке без воротника, волосы уложены так, будто сама Богиня взъерошила их перед съёмкой.

— Если вы это смотрите, значит, вам суждено услышать то, что я скажу, — начинает он, глядя в камеру, будто приглашая, словно проклятый святой. — Возможно, вам говорили, что пробовать больше нечего. Возможно, вы слышали слова вроде «хроническое», «неизлечимое», «терминальное». И, возможно, вы начали в это верить.

Он наклоняется ближе к камере, понижает голос, делает тон почти заговорщическим:

— Но ваше тело не ваш враг. Оно — ваш союзник, — он потирает ладони, будто искренне верит в то, что говорит. — Оно пыталось защищать вас всю жизнь. Вы просто перестали его слушать.

Я сжимаю телефон крепче. Челюсти сводит.

— Правда в том, что ваше тело уже знает, как исцелиться. Наука об этом забыла, отрицает, но природа — нет. Когда мы устраняем помехи, яды, сомнения, шум, тело вспоминает себя. Каждая клетка знает, что делать. Ей просто нужно разрешение.

Кадр меняется: женщина лежит на коврике на полу. Она глубоко дышит, слёзы струятся по её лицу. Феникс держит ладони над её животом, глаза безмятежно закрыты. Его голос продолжает звучать за кадром.

— То, что я делаю, — не магия. Это согласование. Я помогаю людям на время приглушить историю болезни, чтобы их тела смогли начать писать новую.

Снова он в кадре, его тон звучит как чёртов гипноз.