Книга Шантаж и другие соблазны, страница 87 – Кири Т.

— Я готовить завтрак, — объявляет он хриплым голосом, словно отдаёт военный приказ. Выскакивает из кровати, унося с собой подушку. — Объявляю перезапуск. Начинаем заново. Больше никаких… утренних происшествий.

Я ухмыляюсь, потягиваюсь в его кровати, как кошка, и футболка задирается, отчего он чуть не давится.

— Происшествий? Так мы это называем? Потому что я бы назвала это главным событием утра.

Он возмущённо тычет в меня пальцем, но тут же опускает руку — осознаёт, что демонстрирует заметную выпуклость под простынёй. Подушка почти не помогает, когда висит в добрых двадцати сантиметрах от его коленей.

— Замолчи, Вейл. Яйца. Бекон. Тост. Нормально. Мы будем вести себя нормально.

— О, милый, — я приподнимаюсь на локтях. — Мы с тобой никогда не будем нормальными.

Он лишь бормочет проклятия и направляется на кухню.

Я смотрю ему вслед, любуясь тем, как перекатываются его мышцы, и тем, насколько нелепо-домашним он выглядит в утреннем свете, льющемся через окна пентхауса. Словно Сейнт Шейд вдруг превратился в домохозяина с криминальными наклонностями.

Прочищаю горло, прежде чем ляпнуть что-нибудь глупое вроде «выходи за меня». Вместо этого выбираю:

— Можно я воспользуюсь твоим душем, пока ты творишь кулинарные чудеса?

Он оборачивается, и эта ухмылка — дьявольская, безумная — расплывается по его лицу.

— Да. Только… не накладывай заклятие на мой вафельницу, пока я тебя не вижу.

Я приподнимаю бровь.

— Вафли священны, я никогда не совершу столь гнусного поступка.

Его фырканье способно исцелить все мои плохие дни.

Душ включается с рёвом, пар за секунды заполняет стеклянную кабинку. Я встаю под струи и позволяю им бить по мне, обжигающее тепло проникает в ноющие мышцы. Убить человека — это серьёзная работа, и сегодня моё тело расплачивается за это.

Но пока я стою под горячей водой, обнажённая, всего в десяти метрах от мужчины, который возбуждает меня, как никто другой, я упираюсь руками в плитку и жду. Жду, когда привычная тяжесть вернётся в мою грудь. Когда тень Портера вновь взгромоздится на мои плечи. Когда стыд оплетёт рёбра, как всегда бывает после того, как я слишком сближаюсь с каким-либо парнем.

Но ничего не приходит.

Вместо этого… есть… свобода.

Я хмурюсь, вода струится по лицу, пар вьётся в волосах. Неужели то, что я произнесла вслух, действительно так подействовало? Вчера вечером я выложила все Лаки: про профессора, про манипуляции, про то, что я столько лет носила это в себе. И он не отшатнулся. Он не смотрел на меня как на сломленную или жалкую. Он смотрел на меня так, будто я все еще цела. Будто я стала еще сильнее.

А теперь? Я чувствую себя легче. Словно наконец опустила гроб, который тащила через каждый год, через каждые попытки построить отношения, через каждое молчание с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать.

Это не исчезло — не полностью. Исцеление не бывает таким чистым. Но впервые я могу дышать, не чувствуя, как эта тяжесть давит на меня. И это кажется чудом.

Я закрываю глаза, вода стекает по коже, и позволяю себе представить это — жизнь, в которой прикосновение Портера не преследует каждое воспоминание. Где стыд не приковывает меня к прошлому. Где я могу чего-то хотеть, не задыхаясь от вины.

Это кажется опасным. Кажется невозможным.