Книга Шантаж и другие соблазны, страница 90 – Кири Т.

От этого тепла по телу пробегает дрожь.

Мне нравится ощущать его руки на талии. Нравится, какие они большие, как из-за них я кажусь себе крошечной, он почти может обхватить мою талию целиком. Нравится чувствовать себя под защитой в его объятиях. Я ощущаю, что меня берегут, лелеют, почти боготворят.

— Мне нравится, когда ты меня касаешься, — шепчу я, почти касаясь его губ.

И этих слов — того, что я открыто говорю о том, что мне приятно, — оказывается достаточно, чтобы Лаки одобрительно рычит мне в губы.

— Хорошая девочка, — тихо произносит он, и его голос звучит низко, почти у самого моего рта. — Скажи, если вдруг станет слишком.

Моё тело вспыхивает, будто он щёлкнул выключателем.

«Хорошая девочка»?

О.

О, теперь я понимаю.

Эти два коротких слова творят со мной что-то невероятное.

А его короткие указания?

О, это мне подходит.

Я льну к нему, целуя настойчивее, слегка покачиваясь и прижимаясь к нему сквозь ткань джинсов. Ощущение новое, ошеломляющее, но ровный ритм его рук помогает мне сориентироваться.

— Вот так, — шепчет он, едва касаясь моих губ своими. — Бери то, что хочешь. Ты здесь главная.

О да. Это мне подходит. Правда подходит.

Я целую его снова, все глубже, пока у меня не кружится голова. Мои руки исследуют его плечи, грудь, твердые линии мышц под кожей. Каждое прикосновение пробуждает во мне что-то дикое, то, что, как мне казалось, давно умерло.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Не чувствовала себя свободной, возбужденной, в безопасности. Все сразу.

Но сначала нужно пройтись, а потом уже бежать. Когда я наконец отстраняюсь, тяжело дыша, то прижимаюсь лбом к его лбу:

— Черт возьми.

Он усмехается, проводя большим пальцем по моей челюсти:

— Да. Я тоже так думаю.

Я смеюсь — смех выходит прерывистый, опьяняющий, пульс бешено стучит. Впервые это не похоже на страх. Это похоже на возможность. Словно мы что-то открыли, взломали какой-то замок.

Словно это только начало.

Внезапно телефон Лаки вибрирует на кухонном острове. Звук громкий, глубокий, настолько, что тарелка слегка дребезжит. Он стонет мне в шею, будто весь мир лично ополчился против него.

— Нет, — бормочет он приглушённо, уткнувшись в мою кожу, — я не буду отвечать. Мы заняты.

Я смеюсь, едва дыша, провожу пальцами по его волосам.

— Мы целовались над яичницей, а не спасали мир.

Он поднимает голову, в его зелёных глазах полыхает огонь.

— Поправка: ты весь мой мир, так что технически я как раз его и спасал.

Эти несколько слов ударяют меня в грудь, словно товарный поезд. «Весь мой мир». Он произнёс так, будто это простое утверждение, очевидный факт. Но после всего, что между нами было, после всех признаний, которые мы сделали друг другу, эти слова кажутся сдвигом земной оси.

Вместо того чтобы растеряться от этих слов, я просто толкаю его в плечо, давясь смехом:

— Ты невыносим.

— И я твой, — снова поддразнивает он, будто эта фраза стала его любимой репликой.

Телефон снова настойчиво вибрирует. Лаки наконец встаёт, его руки всё ещё на моих бёдрах, пока я слезаю с него. Он нехотя бредёт к кухне и хватает телефон со столешницы.

— Что? — резко бросает он.

Я улавливаю приглушённые слова на том конце провода, что-то про репетицию, тайминг, сценические сигналы. Челюсть Лаки напрягается.

— Буду там, когда смогу, — отвечает он.