Книга Жестокая любовь мажора, страница 98 – Маша Демина

В голове начинается такая каша, что мне становится еще хуже. Потому что каждое предположение хлеще предыдущего. Но к самому ужасному я прихожу в последнюю очередь. В мою глупую голову арктическим ветром врывается паранойя, замораживая все внутри.

Нет-нет… Это бред! Илай не знает моего отца. Или… отец сам вышел на Илая, и все это… все, что было между нами, — дешевый спектакль, ради того чтобы добраться до самого важного в моей жизни?

Я обхватываю голову руками, стискиваю волосы в кулаках.

— Кира, сынок…

Сорвавшись с места, дрожащими руками натягиваю на себя первую попавшую одежду. В исступлении я, как идиотка, еще раз осматриваю комнату, прохожу по всем углам, проверяю шкаф. Застываю посередине комнаты и снова вцепляюсь пальцами в волосы, чувствуя, как дыхание переходит на хрипы, а глаза горят от слез.

— Господи, какая же я дура… — Голос больше похож на шелест сухих листьев, а внутри все вопит от боли. — Дура, дура, дура, — повторяю сквозь стиснутые зубы.

Ступор проходит, когда подсознание нащупывает в отчаявшемся мозгу крупицу надежды.

Дергаю дверь и вылетаю в коридор, не замечаю, как оказываюсь у двери бабы Люси и, не дожидаясь, пока мне откроют, врываюсь в ее комнату.

— Баба Люся! — вырывается из меня. — Кирилл у ва…

Я замолкаю, когда взгляд фокусируется на сыне, рисующим за столиком. Кирюша поднимает голову, и его лицо расплывается в улыбке. Он все бросает и топает ко мне, вытянув испачканные красками ручки.

— Мама!

Я опускаюсь на колени, прижимаю его к своей груди, наплевав на то, что он испачкает меня красками.

Больше не могу сдерживаться, и слезы срываются из глаз крупными горячими каплями. Облегчение затапливает все внутри. Но еще мне ужасно стыдно перед Илаем: надо ж было надумать весь этот бред!..

— Ты так напугал мамочку, мой родной. — Я беру личико сына в ладони и целую носик, глазки, щечки, все-все, пока моя истерика не сбавляет обороты.

— Алиска, ты чего это удумала реветь?

Я оборачиваюсь на бабу Люсю, которая стоит, замерев с утюгом в руках.

— Простите, я… — прикрываю глаза и усмехаюсь, чувствуя себя очень глупо.

Вытираю слезы и поднимаюсь на ноги вместе с Кирюшей, удерживая его одной рукой, а другой отбрасываю волосы назад.

— Просто… испугалась, когда не обнаружила Кирюшу в кроватке.

— Ну, милочка моя, еще б ты его обнаружила, время — обед.

— Мама, пути́…

Кирюша просится с рук, и я опускаю его на пол, наблюдая, как он быстро топает обратно к столу с красками.

— Он сам, что ли, выбрался? Такого никогда раньше не было…

— Да так уж и сам, — усмехается баба Люся, зачем-то плюет на подошву утюга и принимается гладить. — Папашка ваш решил дать тебе поспать.

Глаза округляются.

— Илай?

Баба Люся дергает головой и хмыкает.

— А у тебя их много?

— Нет, конечно…

— Я на кухню пошла, часов пять утра было, а он с ним следом за мной выскочил, — смеется. — Видела бы ты его. Кирюша заплаканный, а этот перепуганный весь, говорит: плачет чегой-то. Ой, не могу я с вас, молодежь. Я ему: плачет, потому что голодный. Так пока Илай с ним возился, Кирюша и обсикал батьку-то своего, — на последних словах она начинает хохотать, отставив утюг в сторону.

Моя грудь вздымается от нервного смешка, и я падаю в кресло.

— Ой, немного, конечно, бестолковые вы, ребята, но, а в общем, очень даже хорошие.