Книга Поцелуй на три счета, страница 10 – Женя Май

— Умоюсь.

Она садится на край кровати так аккуратно, что та даже не шевелится под давлением её тела. Вроде хочет что-то сказать, но молчит. На трибунах мать всегда шумит, машет платком, словно выплёскивает всё, что накопилось. А здесь, в пропахшей грибами квартире, она снова становится тихой и незаметной, будто боится занять лишнее место.

Через время мать всё же произносит:

— Хорошо играл.

Он кивает, она встаёт, уходит.

Кирилл смотрит на закрытую дверь, и ему тоже хочется уйти. Он поднимается, шагает в коридор, натягивает куртку.

— Я на поле, - бросает он.

— А ужин?

— Потом.

Дверь хлопает.

Буйков волочится через парк, мимо качелей, на которых уже никого нет, мимо скамеек, где днём сидят старушки.

На стадионе трибуны пустые, поле становится серым, фонари вот-вот зажгутся. По одному, будто кто-то невидимый ведёт пальцем по проводам. Может, дядя Коля? Наверное, он в детстве так и думал, когда прибегал сюда. Но тогда смотрел через забор, прижавшись к холодным прутьям железа. А теперь может зайти внутрь. Без единого вопроса. Как король всех зверей в свои владения.

Кирилл улыбается, садится на крайнюю скамейку оранжевого цвета, всю потёртую, старую. Смотрит на газон. Небо сверху темнеет, вот-вот прихлопнет крышкой.

Он достаёт из сумки мяч. Кладёт перед собой, катает подошвой туда-сюда. Встаёт, бьёт. Мяч летит в пустые ворота, шуршит сеткой.

Кирилл не идёт за ним. Здесь, на поле, ему хорошо. Будто дышится легко, всей грудью. Никто не сжимает руками.

Он садится обратно. Достаёт телефон, проворачивает в руке несколько раз. Убирает.

— Ничего, - произносит он в пустоту. – Скоро новая игра.

И сам не знает, кому это говорит.

АЛИНА

Квартира встречает запахом котлет, жареного лука, тишиной и парой чёрных туфель без каблуков. Она улыбается, скидывает рюкзак, кеды, влетает в кухню:

— Я прыгнула!

Мама сидит за столом, подперев щёку рукой, и смотрит в телефон. Белый халат висит на спинке соседнего стула, как ослепший снеговик, отсиживавшийся в тени. Он будто забыл, что уже май и продолжает делать вид, что он тут главный сувенир. Это как напоминание, что тепло, солнце, каникулы, - не навсегда. А на время. Все обходят стороной, будто его не существует. А он всё ещё есть.

Вот и Алина становится к нему спиной:

— С парашютом! С высоты три километра! Я летала, ма!

Мама поднимает глаза, улыбается. Губы вроде двигаются, но глаза молчат.

— Молодец! - произносит она чуть выше обычного. – Только не ори, у меня голова раскалывается, - устало добавляет.

— Ты представляешь, какой там воздух, - упивается Алина. – Он… настоящий, ма.

— А здесь он другой? – мама тянется к чашке с остывшем чаем, пьёт. – Ты, кстати, уроки сделала?

Алина закатывает глаза. Ей хочется рассказать про кудрявые сосны, про чувство могучести. Про то, как орала. Сначала от ужаса, правда.

— Фантастика, Алин, честно, - мама снова утыкается в телефон. – Я рада. Просто устала.

Стрекозкина-младшая делает шаг и видит на экране ряд ровных белых зубов. «Да чтоб они уже выпали у всех, наконец!» - злится она.

— Ма, - Алина садится рядом. – А у вас в клинике есть кто-нибудь симпатичный?

— В смысле?

— Врачи там. Или пациенты. Молодые, неженатые, а?

Мама откладывает телефон, смотрит на дочь. В глазах ничего не меняется. Полный штиль. Ни намёка на интерес.