Книга Альтернатива, страница 290 – Александр Журавский

Разве такого прощания она достойна? Любимая женщина, поэтесса и героиня написанного ею самой шпионского романа достойна чтения стихов над облагороженной, усыпанной пионами могилой, толп почитателей ее поэтического таланта. Да, здесь не было смирения перед мрачной очевидностью факта.

И когда Кирилл безрезультатно, но отчаянно подгонял беспилотное такси, спеша на кладбище, и когда опускали гроб любимой в могилу, и когда с удивлением вслушивался в глухие удары брошенных горстей земли о деревянную крышу последнего приюта Евы, он отказывался верить в уход близкого человека. Который не вдохнет уже свободной грудью воздух поздней весны, не обрадуется аромату свежескошенной травы и прелому запаху сырой еще по утрам землицы, не сорвет сочную травинку и не станет грызть ее белыми ровными зубами, загадочно и молча, с полуулыбкой Джоконды. Поэтесса из Одессы. Этого ничего уже и никогда не произойдет для тебя. Для нас. И только несовершенная память будет хранить все более стирающийся в подробностях образ любимой, отшелушивая мелкое и вторичное, оставляя только ядро, самую суть, свет ушедшего родненького человека.

Человеческое сознание всегда мифологизирует прошлое. Даже отъявленные циники не способны сопротивляться этому свойству ума. Что же говорить о романтиках. Особенно если они воины, а прошлое связано с героической женщиной. В сознании Кирилла Ева представлялась теперь смелой воительницей-искусительницей, подобной то ли убившей Жана-Поля Марата аристократке Шарлотте Корде с картины Поля Бодри, то ли дерзкой Юдифь с картины Густава Климта. Эти навязываемые культурными стереотипами образы и ассоциации возвышают объект романтизации, отдаляя его от реальности.

Смирения с утратой не было. Но разум спорил с мятежной душой: тихий уход по-английски, без прощания и почестей – удел нелегального разведчика, его (ее!) добровольная жертва, осознанный выбор. Прими это.

— В моей профессии не бывает без потерь. – Кирилл сам удивился бесстрастности своего голоса. – Но то – на войне. На ней естественно все, что противоестественно в мирной жизни. Но ведь и в мирной жизни я будто проклят. – Он обнял дочь. – Мама твоя умерла, не дожив до моего возвращения. Тебя, Катюш, чуть не потерял. Ева вот погибла.

— Пап.

— Да, Кать?

— Прости меня! – В глазах у Кати стояли голубые озерца слез. Тут нахлынуло и на Кирилла, который никогда не мог спокойно переносить женских слез.

— Да за что? За что, милый ребенок? – Кирилл попытался улыбнуться. Улыбка вышла грустной.

— За то, что тебя осуждала. Ревновала к Еве. За все!

— Ну, перестань, не плачь. Я же все понимаю. Твои чувства, твою боль. Мама – святое.

— Я должна попросить прощения у Евы. – Катя повернулась к холмику и заговорила быстро, сбивчиво, с подростковым надрывом: – Ева, прости!.. Прости, что не послушала тебя! Не поняла! Прости! Дура я, не понимала… Прости! За меня, за папу, за книгу, за все!

Даниил шмыгнул носом. Кирилл еще крепче обнял дочь.

По аллее широкой летней резиной прошелестели два брутальных рестайлинговых «патриота» и остановились напротив могилы Евы. Из черных матовых машин вышли Бадма, Абрек, Геймер, Фома с большими букетами розовых пионов и белых роз. Через пару минут холм полностью скрылся под цветочным ковром, источавшим сладкий карамельно-медовый аромат. Все, как любила Ева. Все, как хотел Кирилл.