Книга Чугунные крылья Икара, страница 129 – Борис Конофальский

— Оно, конечно, может, и так. Только вот разбудил ты не Чеснока и не Гопака, а меня, несмышлёного в бабах.

— Ну ладно, беру свои слова обратно. По бабам ты, конечно, спец. Но это в том случае, если дело не касается приличных девушек. Ну раз ты спец, объясни, почему мне нельзя жениться на Рафаэлле?

— А твоя Рафаэлка тут ни при чём. Я вообще против женитьбы. Я вот как считаю: пока мужику тридцатник не стукнул, ему жениться не надобно. Потому как он есть полный дурак в смысле жизни. А так как он дурак, то бабу правильно воспитать не сможет и будет всю оставшуюся жизнь с ней корячиться. Да и бабу надо брать лет на десять моложе, а иначе что?

— Что?

— А иначе брехня и склока на всю жизнь. Вот ты с Рафаэлкой либо ровесники?

— Ну да.

— Вот то-то и оно, что «да».

— Да нет, Лука, она не такая, она не как все.

— Вот то-то и оно, что не такая, а с гонором. И будешь с ней горе мыкать да лаптем щи хлебать.

— Лука, она очень умная и очень хорошая, — продолжал Пиноккио.

— Оно и видно, что не дура, вона какого кавалера себе цапанула. А насчёт хорошести, так я тебе одно скажу. До свадьбы они все просто золото, а после — сажа чёрная.

— Так что же мне, не встречаться с ней, что ли? — спросил Пиноккио.

— Как же не встречаться, тебя теперь тремя цепями не удержишь, всё равно к ней сорвёшься. Раз уж мужик от бабы башкой обмяк, считай всё, пока не охолонет сам, к нему можно с советами даже и не соваться, ему твои советы, что вороне дым: звон один, а толку нету. Это как хворь, токмо доктора её не лечат, сама проходит.

— Значит, хворый я, по-твоему? — спросил Пиноккио явно недовольный.

— А чего ты злишься, эта хворь мало кого минует. Вот куда уж Рокко какой крутой мужик, а и этот к проститутке присох, все деньги уже к ней сносил.

— А ты? — поинтересовался Пиноккио.

— А что я? Я что, не из мяса, что ли? И со мной хворь была такая в молодости. — Лука замолчал, вспоминая. — Молодой был да дурной! Ну ни грамма ума. Ведь человека хотел зарезать и сам убиться. А сколько я подарков этой стерве перетаскал? Пропасть, каждый день то арбуз, то дыню, то ещё какой гостинец. Эх-ха…

— Ну, и чем кончилось?

— Тот хлопец, что её у меня увёл, бедолага, двадцать лет каторги получил за убийство. Так-то. — Лука замолчал, задумавшись.

— А как всё было?

— Он её, эту стерву, порешил и моряка заграничного, с которым она любовничала. Моряка-то жалко, погиб человек ни за понюшку табаку. Застал их тот хлопец за делом, хвать за швайку — и готовы два трупца. А всё из-за того, что эта курва на передок дюже слабая была. Вроде уж и замужняя была баба, могла бы и остепениться. А всё равно, кому-нибудь да даст. Красивая была. — Лука вздохнул. — Так что и я пострадал размягчением головы. Теперь-то вспоминать стыдно. А тогда, что ты!… До крови! И у тебя это пройдёт. Как трезво на себя глянешь, так дурнем обзывать будешь.

— Знаешь, Лука, — после долгой паузы произнёс Буратино, — а давай девок, что ли, найдём?

— Сейчас, что ли?

— Ну да. Эту… как её, Элизку или Луизку. Или не поедут они ночью?

— Ну да, не поедут. Только поманим, на крыльях полетят. Да ведь только ночь на дворе, может, до завтра подождём?

— Не могу, — сказал Буратино, — любовь распирает.

— Мне такая картина знакома, — согласился Лука, — и я твой ход полностью одобряю. Чтобы твоя Рафаэлла тебе самому не казалась такой единственной, надо других девок иметь хоть раз в месяц. Тем более что с Луизкой у тебя вопросов не будет. Какие там с Луизкой вопросы, хочешь в лифчик лезь, хочешь ещё куда. С Луизкой главное, чтобы она этот лифчик не скинула, прежде чем ты под него полезешь, — Лука закончил речь и стал вылезать из постели.