Книга Буратино. Правда и вымысел…, страница 77 – Борис Конофальский

— Кажется, всё, — произнёс Буратино и вздохнул. И в его вздохе чувствовалась усталость, остатки напряжения и глубокое удовлетворение результатами большой, проделанной работы.

Он вылез из-за забора, за которым прятался после точного броска в окно полицейского участка и бодрым шагом пошёл домой. «А завтра я, наконец, пойду в школу», — думал мальчик, открывая дверь отцовской хижины.

Первое, что он услышал дома, было лаконичное и полное глубокого смысла слово. Это слово было «убью».

— Убью, сволочь, — тихо произнёс отец, уже почти мёртвый от алкогольной интоксикации, а потом заорал так, что стёкла задрожали. — Убью, сволочь!

— Папа, — парень не на шутку испугался, — у меня…

— Убью, сволочь, — продолжал диалог отец.

И тут Пиноккио взял себя в руки, отогнал страх прочь и довольно спокойно произнёс:

— Папа, вы повторяетесь.

— Чего? — взревел отец и даже привстал с кровати.

— Я говорю, вы повторяетесь. А вы всё-таки музыкант, личность, можно сказать творческая, надо импровизировать. Ну, что такое «убью, сволочь»? — спокойно говорил мальчик, глядя, как у отца всё больше и больше отвисает челюсть. — Банально и даже не пошло. А вот послушайте, как звучит другая фраза: «О, подлый сын, твой смертный час приходит». Как вам это?

— Убью, сволочь, — презрел поэзию отец, и прозвучало это так спокойно, что Буратино снова струхнул, так как на сей раз в этой фразе не было эмоций, а звучала она как выражение конкретных намерений.

— Папаша, не надо торопиться, — начал Буратино, глядя, как отец производит смещение своего тела от центра кровати к краю, — ведь мы цивилизованные люди.

Но Карло себе не изменял, и все доводы насчёт цивилизации он отмёл блестящей фразой:

— Убью, сволочь.

«А ведь и вправду убьёт», — размышлял Пиноккио, поглядывая на дверь, и тут ему в голову пришла мысль, и он сказал:

— Папа, не надо убивать сына, приносящего золотые яйца.

— Какие еще яйца, — прохрипел отец вместо привычного уже «убью, сволочь», — ты что, щенок, меня за дурака держишь?

— Папа, это всего лишь метафора, конечно, у меня нет никаких золотых яиц.

— Очень жаль, — кровожадно заметил отец, вставая с кровати.

— Но у меня есть сольдо, — сказал Пиноккио, доставая из кармана монетку, которую обещал столяру Антонио за лестницу и от которой тот отказался, — я заработал её для вас.

— Где взял? — сразу подобрел отец.

— Заработал, — сказал мальчик и протянул отцу монету, — мне было очень тяжело, но я думал: «Папа меня похвалит и скажет мне: молодец, сынок, спасибо».

— Молодец, сынок, спасибо, — сказал Карло и влепил мальчишке такой хук в левую скулу, что тот замахал руками, как птица, и полетел на север, в сторону камина.

Когда Пиноккио пришёл в себя, отца уже не было, а в голове был звон, да ещё боль в опухшей скуле. Но, тем не менее, паренёк был доволен этим днём, ведь хулиганов уже не было, зато была под кроватью целая гора всякого добра, которую он собирался переместить на чердак. Наш герой встал, потёр синяк под глазом и произнёс:

— Кареглазка будет моей.

— Ясное дело, — донеслось из-под комода, — хотел бы я посмотреть на бабу, которая откажет такому парню, как ты. А за папашу не переживай, мы и ему хребтину сломаем.

— Пока не надо. Дам ему возможность исправиться, — сказал Пиноккио, а ещё бы мне поесть. А то очень хочется.