Книга Во сне и наяву, страница 115 – Борис Конофальский

Костлявая баба смотрела на него неотрывно, а Рузик, не вставая со своего места у холодильника, произнес:

— Коготь говорит, что распорет тебе брюхо, если ты не уберешься.

— Да-да. – Роэман помахал рукой костлявой бабе. Он, конечно, храбрился, но на самом деле с этой уродиной нужно держать ухо востро. – Хорошо, распорет, но сначала я поговорю с мамашей.

Баба вращала своими тупыми зенками, пытаясь нагнать на Виталия Леонидовича страху. А Рузик попыхтел раздраженно и спросил:

— Матушка хочет знать, о чем ты хочешь говорить?

— Дело обычное. Надо найти червя, – не стал тянуть Роэман.

— Ты дурак, Роэ, матушка сказала, что ты жратва жуков-могильщиков, вонючая крыса и что она не будет искать для тебя червей. Матушка сказала, чтобы ты убирался, – пропищал юноша.

— Скажи старухе, что я тоже ее люблю, а еще скажи, что червь входит где-то на юге… – начал Виталий Леонидович, словно не слышал последних слов Рузика.

— Ты, что, не слышишь меня? – Рузик раззявил свою пасть еще шире и пищал уже весьма громко.

— Да слышал я тебя, придурок ущербный, – небрежно сказал Роэ и продолжил: – Скажи старухе, что червь воняет гарью. Ирра его быстро найдет.

Да, он знал, что это произойдет.

Одно упоминание гари все изменило. И Коготь, и Рузик замерли, Роэ понял: сейчас они оживленно разговаривают с мамашей. И разговор был недолгим. Виталий Леонидович услышал, как за его спиной скрипнула дверь.

Ну вот, теперь начнется настоящее дело. Старая тварь выползает из своей вонючей берлоги. Он поморщился, когда у его ног, одна за другой, пробежали три кошки и жирный, кажется, собирающийся подохнуть кот. Хозяева этой очаровательной квартирки зашевелились. В темном коридоре шумно засопел, задышал большой мужичара, судя по всему, один из мужей-трутней старухи. Хлопнула дверь. Кто-то стал подвывать.

«Ожили? Как я вас всколыхнул! А вы как думали, уроды? Разговор будет про гарь. Иначе стал бы я мараться, не будь дело серьезным?» – думал Роэ, отходя от прохода, чтобы впустить на кухню инвалидное кресло со скрюченной старухой и толкающей его здоровенной бабой в старом халате с отечными ногами и еще более отечной мордой.

Старуха затрясла башкой, подняла на него глаза, пытается поймать его взглядом, а зенки мутные, на первый взгляд безумные. Но это на первый взгляд. Она заговорила сама, без помощи Рузика. Руки скрючены древним артритом, сама кособокая, башка едва не лысая, вся в старушечьих пятнах, давно не меняла себя. Старуха трясется и трясется, но говорит твердо, голос ровный:

— Нет мне дела до твоего червя, Роэ. И зря ты к нам ходишь, засну я, не угляжу, а Коготь тебя разорвет. Жратвой нашей станешь.

Сама рухлядь древняя, а зубы у нее, как у молодой. Ну, зубы ей нужны для дела. Пожрать, тварь, не дура.

— Подавитесь, – сухо отвечает старухе Виталий Леонидович, это было лишнее, не нужно их провоцировать. Просто не сдержался, но слово вылетело, и он продолжает: – Мамаша, ты, видно, не расслышала, что я говорил. Так я повторю. Червь воняет гарью. Червь ходит за Черту. Его нужно найти. Или ты думаешь, что не нужно?

Старуха сморит на него мутными глазами, трясет башкой, долго молчит и наконец отвечает:

— Ирра занята, мне нужно новое сердце.

Могла бы не говорить, это Виталий Леонидович и сам видел. Старуха давно не свежая. Ей нужно обновление.