Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 166 – Борис Конофальский

Вернувшись после ужина домой, он, хоть и не был трезв, сел писать письмо. Писал он Дорфусу и просил его взять с собой Мильке и ехать в Мален. Найти товарища прокурора Филиппа Вайзена и с ним вместе начать уже искать проклятого Вепря. Писал он также, что делать это нужно без отлагательств и о средствах не заботясь. Если нужно, нанимать людей столько, сколько надобно, но негодяя сыскать. Сам же генерал обещал быть через неделю или около того.

Половину кавалеристов и всех мушкетёров он тут же отпустил домой, пусть утром возвращаются, и с ними то письмо и передал.

Только написав сие письмо, он смог успокоиться и лечь спать. Да и то не сразу заснул, хотя вина за ужином выпил изрядно.

* ⠀ * ⠀ *

А была она грустна и молчалива. Сидела напротив супруга в карете, сын её, Генрих Альберт, положив голову на колени матери, спал. Спать в дороге ему нравилось. Она же гладила его по голове и смотрела в окно. Да только Волков знал свою жену и знал, что долго она не вытерпит и начнёт разговор; и, конечно же, оказался прав. И начала, как обычно, с упрёка:

— Вот думаю… думаю я, что дети вам не милы. Как будто они вам чужие, Господи прости… — она крестится.

— М-м… — мычит генерал, — и отчего же вы так думаете?

Он у неё спрашивает, хотя ответ на свой вопрос и так знает. Тем не менее, этот её упрёк его задевает. И барон понимает, что отмолчаться в этот раз не получится.

— Да потому, что… как будто мешают они вам, — сразу оживает Элеонора Августа, — как будто вы их спровадить желаете с глаз долой.

— Ну да… — язвит он, — посему я старшего теперь с собой вожу. Это от особой нелюбви.

— А его?! — восклицает Элеонора Августа и тут спохватывается, боится разбудить сына, снова гладит его по волосам. И дальше говорит уже вполголоса: — А Хайнца зачем от себя отправляете?

— Говорил я вам многажды, — Волков спокоен, старается держать себя в руках. — Чтобы учился.

— Пусть дома учится, — не соглашается жена.

— Вы, что ли, его будете обучать? — весьма едко вопрошает Волков. И, уже убавив злости в голосе, продолжает: — Мой сержант его многому не обучит.

— Да зачем ему многое-то знать?! — Элеонора Августа только распаляется от его слов. — Пусть живёт, как иные живут. Никто из соседей, я справлялась уже, сыновей в монастыри не отдаёт. Чему благородным мальчикам там учиться-то? И брат у него старший есть, и вы ему что-то да оставите, авось не пропадёт с голоду.

Брат старший, отец что-то оставит… На то у них, у высокородных, вся надежда, удел да наследство какое.

В принципе Волков её понимает: мать не хочет отпускать от себя сына, возможно, любимого. Но тут же он вспоминает, что ко двору герцога она готова была Хайнца отпустить. И это его снова злит, и тогда он говорит жене:

— Хуберт Гейзенберг хвалился, что герцог обещал ему Эшбахт во владение. А что значит владение Эшбахтом, если у тебя нет замка? Они, как я думаю, всё отобрать намереваются… — баронесса смотрит на него, широко раскрыв глаза, как будто не верит ему. А он и продолжает: — И замок, и титул у вашего старшего сына могут отобрать. И тогда куда они пойдут, без ремесла и знаний?

— Да нет же… — наконец произносит женщина. — Такое разве возможно? Вы подле герцога сидите за столом. Говорят, вы любимец его, — она и вправду не верила, что можно отобрать титул и замок у её мужа… и первенца. — То, видно, болтовня пустая.