Книга Божьим промыслом. Серебро и олово, страница 144 – Борис Конофальский

— Говорю же, приеду, — обещает он, удивляясь её поведению.

— Да уж приезжайте, — она целует и целует его. Отпускать не хочет.

Но Агнес неумолима, тянет генерала к выходу, насилу оторвав барона от графини. Хорошо, что та была без одежды была, а то потащилась бы за ним и на лестницу. И там Агнес не оставляет его, а провожает на двор, освещая путь. А он и спрашивает, всё ещё удивляясь:

— Не узнаю её, что это с нею?

— После нападения того она такой стала, и меня тоже обнимает каждый раз. Прижимается, как дитя малое, — поясняет «племянница». — А ещё я ей сказала, что вы единственный муж в нашей «семье», и кроме вас, у неё никого не будет, кто за неё и за графа заступиться сможет. Вот она и прониклась.

«…в нашей семье? Она и себя к „семье“ причислила…»

У самых дверей на улицу, генерал останавливается:

— Приглядывай за ними.

— Не волнуйтесь, дядюшка, графа отправим в монастырь, а за неё… — Она усмехается. — За графиню не волнуйтесь, уж она, при её-то телесах, в нищете прозябать никогда не будет.

Она целует ему руку на прощание, а он…

«Ну, раз она тоже моя семья…»

Обнимает её за плечи и двукратно целует в щёки, в одну и другую, кажется, то первый раз. И сейчас он снова чувствует тот знакомый ему, неприятный, и едва уловимый запах. И вдруг понимает, что это от неё пахнет кошками.

⠀⠀

Кое-где крестьяне стали уже жать хлеб, не дожидаясь правильного времени, в надежде собрать хоть что-то, пока зной не сжёг его окончательно. И вправду, жара не унималась. Посему ехать, даже в карете, было непросто. И опытному кавалеристу Кляйберу, и сильному фон Готту тоже было нелегко. Один юный Леманн был неутомим, весь серый от пыли, только глаза видны, по вискам пот струйками из-под шапки, а всё одно бодр. В трактирах ночью духотища, вонища от кухонь, а окно не открыть, ночью караморы беспощадные последний сон разгоняют, да ещё ко всему и клопы… В общем одними каплями для сна и спасался генерал.

— Нужно будет по приезду новую склянку у господина Брандта просить, — капая ему в стакан очередную порцию сонного, говорил Гюнтер.

Но кони у него были хороши, а кучеры знали дорогу. В общем, к концу третьего дня, ещё до захода солнца, он добрался до Лейденица. Пока доехал до переправы, посланный вперёд Фома Леманн уже нашёл для его кареты перевозчика и договорился с ним. Посему владетель Эшбахта успел перебраться на свой берег ещё до того, как село солнце. А когда то наконец стало опускаться за горизонт, коней уже впрягли в карету, и они готовы были везти его домой. Но кое-что его остановило. А именно дом на холме над рекою, вернее то, что сумерки уже спустились, ночь ещё не наступила, а в доме не горело ни одного окна. И как-то нехорошо стало у барона на душе.

— Поехали-ка на холм, — распорядился он, садясь в карету.

Дом, правда, не оказался совсем пустым, там нашёлся один человек, всё тот же, которого он видел перед отъездом.

— Ты что, один всё ещё? — тоном весьма нехорошим спросил его Волков.

— Один, господин, — кланялся ему слуга. — Госпожа с дочерью так и не приезжали. И из слуг никто не приезжал. — Отвечает человек, а сам руки мнёт, волнуется.

— Меня больше недели не было, — говорит генерал и отводит его рукой в сторону, заходит в дом, — и что же, госпожа так и не объявилась? — И тут у него совсем нехорошо становится. Он берёт у мужика лампу и идёт по дому. По такому знакомому дому: вот спальни, вот приёмная зала, вот обеденная, везде идеальная чистота, все вещи на своих местах, как будто рачительная хозяйка тут, просто в другой комнате. Но дом-то пуст. Тих. Он поворочается к мужику: