Книга Божьим промыслом. Серебро и олово, страница 29 – Борис Конофальский

Вот и всё, герцог получил от барона ответы на все свои вопросы. Всё, а барон ответа на свой единственный вопрос так и не получил.

Когда они вернулись, оказалось, что смены блюд после их ухода так и не было, гости доели жареную колбасу и всё время, что герцог отсутствовал, болтали, а так как лакеи за той болтовнёй непрестанно подливали гостям вина, болтовня эта шла весело. И хоть герцогиня слегка пожурила своего супруга, но гости, кажется, были на принца не в обиде. Тем более, что едва глава дома появился, как слуги понесли к столам большие пироги на подносах, и целые чаши с пирожками маленькими, такими маленькими, что съесть их можно было за один укус, а угадать с чем ты взял, можно было лишь по запаху. Пироги были жирные и постные. Печёные и жареные. С мясом, с печенью, с требухой и луком, со сливами и мёдом, с белой рыбой и с прочими другими начинками. К ним подавали кислые совиньоны и изумительные сладкие айнсвайны.^[1] Вот и угадай, попробуй, какой пирожок чем запивать, иной раз гостей вкусовые сочетания приводили в замешательство: ну никак не шёл благородный и дорогой айнсвайн к дурацкому пирожку с капустой или требухой. И все остальные гости смеялись над «неудачником», а атмосфера за столом была прекрасной. Сам герцог тоже посмеивался, что, бывало с ним крайне редко, и Волков, после долгого и непростого разговора, что не дал ему ничего, выдавливал из себя улыбку, кивая уже чуть захмелевшей и весёлой жене, которая рассказывала ему о чём говорили гости, пока их с курфюрстом не было. А тут принц вдруг наклоняется к генералу и говорит:

— Друг мой, вы мне понадобитесь завтра, будьте у меня сразу после завтрака. Я соберу малый совет, по делу о нашем сватовстве, хочу завтра принять решение.

— Конечно, сеньор, — ответил Волков Его Высочеству. — «На малом совете!» Да, его положение снова росло. Теперь он уже допускался и до малого совета. До совета, на котором принимались важнейшие решения. — Я непременно буду.

Потом, как закончился ужин и чета фон Рабенбургов покинув дворец уже ехала домой, баронесса, всё ещё прибывая под впечатлением от прекрасно проведённого времени, да ещё и счастливая от вина, спрашивала мужа:

— А о чём же вы так долго говорили с принцем?

— О женщинах, моя дорогая. О ком же ещё могут говорить мужчины? — отвечал ей Волков очень серьёзно. — В основном о вас, госпожа моего сердца.

— Обо мне? — Удивлялась жена и счастие её становилось ещё больше.

— Да, он восхищался вами, говорил как вы скромны и при том необыкновенно утончённы.

— Он так и говорил? Герцог? Обо мне? — она не всё ещё не могла поверить в сказанное только что.

— Так и говорил, — подтвердил супруг. — Это всё из-за вашего платья.

Она явно была польщена, и хоть в темноте супруг не мог разглядеть её лица, но зная свою женщину он был уверен, что она покраснела от удовольствия, а покраснев, она добавила:

— Ну, да… Я сразу как увидела это платье, — она с удовольствием разгладила материю у себя на животе, — подумала, что куплю его, поняла, что оно мне очень подойдёт.

— Принц как раз отмечал ваш тонкий вкус, — соглашается Волков. Барон видел, вернее слышал, что его супруга счастлива. А вот сам он был далёк от радости. Это подчёркнуто холодное внимание принца, с которым тот слушал своего вассал, настораживало барона. Холодное? Это если не сказать презрительное. Холодность, презрение, высокомерие… Какая-то смесь из всего этого накрыла их общение, особенно к концу разговора.