Книга Божьим промыслом. Серебро и олово, страница 52 – Борис Конофальский

— Он всегда со мной, — отвечает Волков.

— Да… Я всегда с генералом, и всегда убиваю всех, его врагов, — зачем-то добавляет фон Готт.

«Этот тоже пьян».

— Ну раз убивает… Пусть едет, — она, не выпуская руки барона оборачивается и говорит молодому человеку, как будто хочет его задеть. — Только в карете мы поедем без вас!

— Как вам будет угодно, добрая госпожа, — отвечает ей фон Готт с вызовом. — Мне даже лучше. Пусть барон один там мучается.

— Что он имел ввиду? — интересуется дева. И так как Волков ей не отвечает, она делает вывод. — Ваш человек, кажется, нахал.

— Вам вовсе не кажется, дорогая моя, — спокойно отвечает ей Волков. И наконец подводит её к своей карете.

— Улица Фонарщиков, — сообщает дева.

— Это где такая? — интересуется оруженосец.

— Он даже не знает, — с презрением замечает Клементина фон Сольмс. И рассказывает молодому человеку: — Это как раз у собора Всеблагого Великомученика Марка. Уж это место вы хоть знаете?

— Найдём, — бурчит фон Готт.

А дева снова говорит ему:

— Ступеньку мне хоть кто-нибудь откинет? Или я должна карабкаться в карету, как крестьянка на телегу?

— Да, пожалуйста, — снова бурчит оруженосец. И он откидывает для неё ступеньку, потом протягивает руку, чтобы помочь даме, но та показательно отказывается от его руки, предпочитая руку барона. Фон Готт только хмыкнул на это: подумаешь!

⠀⠀

— Ах, как ноги устали, — дева скидывает обувь и удобно вытягивается, кладёт свои ножки на диван, что напротив. — Купила туфли как раз для ужина, новые ещё…

На улице темно, но время от времени в окно кареты проникает свет, и тогда он видит, что юбки её сбились и ноги открыты до колен. И чулки у неё, кажется, розовые. Но Волкова её ноги, как и её чулки, волнуют мало, и он спрашивает:

— Так вы расскажете мне, кто приезжал к вашему отцу говорить обо мне? Что за люди?

И тут девица вдруг садится, подобрав под себя ноги, прижимается к его руке и щекой прижимается к его плечу:

— Так то деревенщина приезжала… Родня наша.

Генерал косится на неё и думает, как это ни странно о своём колете, на котором несомненно останутся белила, румяна с её щеки:

— Ваша родня из Малена?

— Из Малена, — отвечает Клементина. — Откуда же ещё.

— И кто же там был? — Волков хочет знать имена. В первую очередь.

— Ой, я всех и не знаю, — отвечает дева и вспоминает.

— Так всех и не нужно, вы первых вспомните, старших из тех, что приезжали. — Настаивает генерал.

— Старшим у них был Отто Займлер, — говорит дева, а сама весьма недвусмысленно прижимается к его плечу. И дышит ему в щёку. А ещё он чувствует её приятные духи. — Нудный такой дедок, криворотый. Знаете такого?

— Нет, — он не мог знать всех маленов, в графстве их проживало несколько десятков. — А кто ещё был?

— Раухи, из Фреккенфельда, отец и сын. — Она, кажется, была отлично осведомлена о людях, посещавших её отца. Или хорошо знала своих многочисленных родственников. Потом дева вздыхает. — Ну, и ещё кто-то, я уже и не помню…

— И что же они обо мне говорили?

— Я потом вспомню… — тут Клементина фон Сольмс уже не довольствуется просто объятиями его плеча, она весьма фамильярно прикасается к щеке генерала перчаткой и поворачивает его лицо к себе и привстаёт, тянется, пытается снова поцеловать его в губы.