Книга Инквизитор Божьим промыслом книга 15 Чернила и перья, страница 174 – Борис Конофальский

— Так вы, что?‥ Вы, что?‥ Потешаетесь надо мной? — И в её голосе звенело негодование, так как это действо происходило ещё и при посторонних людях. Ладно ещё при фон Готте и слугах, так ещё и при гонце герцога. Это уже раззадорило баронессу всерьёз. — Смеётесь над собственной женой?

После чего барон ей не ответил, а сразу сказал гонцу:

— Езжайте в Вильбург, передайте Его Высочеству, что я уже еду.

И тот тут же развернул коня, а Волков, не дожидаясь следующих тирад супруги, которая закипала от негодования, поторопил её:

— Госпожа моя, садитесь уже в карету, родственник ваш ждёт нас в Вильбурге. — После чего велел кучеру трогать и сам закрыл дверцу кареты.

* * *

Да, и всё-таки дом его в Вильбурге был мал. Уж на что рассчитывала баронесса, думая о своём жилье в столице, он не знал, но точно не на эти хоромы. Теперь она ходила из покоев в покои с лицом весьма постным: нет, не это рассчитывала увидеть. Мария и мать Амалия ходили следом и негромко обсуждали комнаты. Генерал водил их, показывал им всё и потихоньку раздражался от высокомерного молчания супруги и вида явно разочарованного, но тут же успокаивал себя: а чего злиться, сам и виноват, какого дьявола тащил её сюда? Думал, будет иначе? С нею-то?

— Не ахти, — наконец вынесла вердикт баронесса; говорила это она, обращаясь к приживалке-монахине, но ясное дело, что хотела Элеонора Августа донести своё мнение, конечно, до супруга. На что он, естественно, ей заметил:

— Так родственничек ваш щедростью не прославился.

И тут супруга его выдаёт фразу, от которой барона передёрнуло:

— Так старались бы получше, — и, взглянув мужу в его округлившиеся от удивления и даже возмущения глаза, она и добавляет как ни в чём не бывало: — Тогда, может, и сеньор ваш был бы с вами поласковее.

Сказала и пошла смотреть кухню и людскую. А Волков же остался стоять в раздражении и замешательстве, даже не зная, что крикнуть супруге вдогонку. А потом, увидав Гюнтера, сказал ему недовольно:

— Неси-ка мне настойки монаха, те, что умиротворяют кровь и сердцебиение.

Сел на стул возле обеденного стола и, пока слуга отсчитывал ему лекарства, глядел, как бегают, знакомясь с домом, сыновья; вот они забежали в столовую и остановились, и старший спрашивает:

— Батюшка, а мы тут надолго?

— Не знаю; а вам, барон, тут нравится?

— Люблю город! — почти кричит Карл Георг. — Пойду на улицу гулять!

— Без нянек — никуда, — требует отец. И тут же обращается к среднему своему, Генриху Альберту: — Хайнц, а вам дом нравится?

— Нравится, батюшка, — сразу отвечает второй сын. — Я хочу тут жить подольше.

— Неужели? И почему же? — снова спрашивает отец.

— А здесь учителя нет, — поясняет Хайнц и улыбается.

— А-а! — орёт старший. — Нет здесь этого дурака, и поэтому нам тут нравится!

— Барон, я запрещаю вам так высказываться об учителе, — строго произносит отец, принимая от слуги стакан с лекарствами. — Слышите меня?

— Да, батюшка! — кричит сын, уже выбегая из столовой.

Волков выпивает снадобье и слышит, как Мария и монахиня уже собираются идти по лавкам, продукты покупать, надобно готовить ужин. А Волков просит у слуги воды и чистой одежды, в дорожной во дворец идти не подобает.

— И что же, вы уходить надумали? — в проёме дверей появляется супруга. — Дело-то к вечеру уже… Чай, во дворце и нет никого.