Книга Божьим промыслом. Пожары и виселицы, страница 132 – Борис Конофальский

— Ну, — обратил на себя внимание раненый конюх. — Что, схватили его? Чего там, видите кто?

— Лежи себе спокойно, — прикрикнул на него Кляйбер.

— Боюсь не найдут, уйдёт! — страдал раненый и, кажется, не только от боли в ноге. Он и вправду хотел, чтобы свинаря схватили, а ему поверили.

— Не ушёл, не ушёл, — заверил его кавалерист. — Вон волокут кого-то.

Да, впереди шёл арбалетчик, а следом за ним семенил белоголовый старичок, один из солдат держал его за шиворот, а ещё один почти на каждом шагу подгонял его, немилосердно пиная в зад крепким солдатским башмаком и приговаривая:

— Иди, иди, упыряка, Инквизитор тебя наш уже дожидается. Истомился, поди.

Три женщины шли рядом простоволосые, чепцы в руках комкали и слёзы ими вытирали, волосы, неприбранные, липли к мокрым лицам, а одна, самая молодая, кричала на солдата, как заведённая, при том давясь слезами:

— Не пинай его! Не пинай! Уважай седины, дурак! Да не пинай же! — она не выдержала и кинулась на грубого солдата с кулачками, да шедший с тем рядом другой солдат уж не упустил случая и с разворота так приложил молодухе локтем в лицо, что та рухнула наземь без звука и без чувств. Но того никто не заметил, все, в том числе и генерал, смотрели только на седого старичка. А тот был благообразен, бороду имел небольшую и ухоженную, был он в кале с незавязанными тесёмками, поверх каля была у него войлочная шапочка, и тело ему согревала овчинная безрукавка. Видно, он в погребе собирался посидеть подольше.

Старик смотрел на генерала не отрываясь и даже с интересом, что ли. Мол, и кто же это меня тут ждёт?

А Волков лишь поигрывал поводом и, как старичка пинками подогнали к нему поближе, спросил у раненого:

— Эй, конюх… Этот, что ли, Ёшка-свинарь?

Бабы, услыхав вопрос генерала, как по команде завыли ещё громче, ещё противнее, но солдатам, видно, надоел этот вой, и они без всяких команд надавали им оплеух, повалили на траву и тумаками и пинками заставили их примолкнуть, а как те притихли, так сразу заговорил раненый:

— Он, господин, он! Нашли, значит, кровопийцу. Поймали.

Говорил он всё с той же злобной поспешностью и удовлетворением, чуть приподнявшись на локте.

— Эх ты… — заговорил дедок с видимым расстройством, — вша ты поганая, Курт-конюх, завистливый был всегда… Продал, значит, сволочь!

— Заткнись! — заорал конюх. — Из-за тебя всё, из-за тебя они тут, про тебя первым делом спросили, так что со всех теперь спросят. А мне за тебя страдать не резон, это ты был господам любезен, так ты первый и отвечай.

— Продал, значит, — не унялся Ёшка. — Это ты от зависти, завистливый ты был всегда, Курт-конюх. Сволочь!

— Старый дурак, — заорал раненый. — сам виноват во всём, хвалился всегда всем… И сыновья у тебя молодцы каких поискать, и у господ ты в чести, и погреб у тебя лучше всех, и дом… Вот и дохвалился, и сам ты вша… Клоп, на крови разжиревший. Сам сволочь! — он словно облаивал свинаря и не собирался умолкать… — Ты на всех навлёк людей военных… По твою душу пришли, а страдать будут все…

— Я⁈ — воскликнул старик. И стал орать дальше, так что слюна полетела: — Чего ты мелешь, Курт, сам при господах жил припеваючи, дочери дом поставил, пастбище на солнечном склоне купил, а ещё сам водил в господскую конюшни своих кобыл, осеменял их от господских жеребцов и по пятьдесят монет жеребят продавал, сам-то не горевал, ещё и просил Вацлава, чтобы сынка в замок хоть кем пристроил, хоть нужники чистить…