Книга Божьим промыслом. Пожары и виселицы, страница 155 – Борис Конофальский

— Хотели, хотели, — говорит Волков, — да не вышло у них. А как же ты сюда пришёл? Пешком?

— Пешком, господин. Уже который день иду. Прячусь по кустам да иду вдоль дороги. Стараюсь на люди не показываться. Но в дома к местным заходил, еду просил.

— И что, давали? — интересуется генерал.

— Ну, у меня крестик был серебряный, мне за него сыра дали и хлеба, а после нет, ничего не давали без серебра, а я-то всё серебро в трактире оставил. Вот, значит, второй день только шиповником питаюсь, а он-то ещё не совсем спелый. А народ здесь дрянь. Злой народ, жадный. Немилосердный, без Господа в душе. Даже корки нигде не дали. А потом с пригорка вижу вдруг — люди идут воинские. Пушки опять же. И флаг ваш белый с голубым. Вот тут сердце и отлегло. Вот тут-то я Господа и возблагодарил.

— Да, народец здесь дрянь, — согласился генерал. Он случайно обернулся и увидал маркграфиню. Она с интересом слушала их разговор. — Ладно, ступай в обоз, кашевары найдут для тебя что-нибудь поесть. А как доедем до города, так одежду тебе новую справим. Хорошую. А насчёт трактирщика и его душегубства… Теперь жалею о том, что вместе с мужиками не приказал и баб из трактира повесить на одной перекладине. После твоего рассказа так было бы честнее.

После этого случая у маркграфини не было желания останавливаться в трактирах. Пусть они даже были и хороши. А генерал и не думал настаивать. Он тоже стал настороженнее относиться ко всяким постоялым дворам. И в ту ночь, когда они ждали, пока подадут им ужин, Её Высочество взглянула на него необычно, а потом и спрашивает:

— Барон, а вам знаком мой будущий супруг?

— Вашу супруг? — Волков, признаться, растерялся немного. Ведь он действительно ничего не знал о человеке, для которого освобождал принцессу. — Э-э… Кажется, он молод.

— Молод! — маркграфиня фыркнула. И в этом звуке было настоящее женское негодование, хоть и скрытое. — Да он в сыновья мне годится.

— Ну уж, в сыновья… — не согласился генерал. Теперь он и вовсе не знал, что ему говорить. Во-первых, разговор этот запросто мог перейти в скользкую плоскость политики, на которой любое необдуманное слово впоследствии, при оглашении, может стать словом измены. А во-вторых, Волков прекрасно чувствовал настроение принцессы и вовсе не хотел ей перечить. И посему он сразу решил польстить ей. — Вы слишком молоды, и выглядите совсем молодой, так что ни в какие сыновья он вам не годится.

— Моей дочери двенадцать лет, — ответила она. — А моему будущему мужу сколько? Четырнадцать?

— Пятнадцать, — поправил её генерал. И тут же спохватился: — Или даже шестнадцать. Признаться, я не помню точно.

— «Даже шестнадцать!», — повторила она с упрёком, как будто это он ей выбирал суженого. — И что будет делать этот юноша с такою старухой, как я.

— «Старухой?» — теперь Волков повторял её слова. После засмеялся. — Может, вы не знаете, но герцогиня Ребенрее принесла Его Высочеству последнего сына два года назад, когда ей было уже сорок шесть лет от роду. Да и никакая вы не старуха, у вас тело как у юной, прекрасной и сильной крестьянки перед замужеством, — генерал немного рисковал, выбрав для убедительности такое сравнение. Хотя в случае с принцессой он не сильно лукавил. Тело её и вправду было отменным. И маркграфине, судя по всему, это сравнение пришлось по вкусу. Она несколько мгновений сидела молча, словно переваривая услышанное, а потом и спросила: