Книга Божьим промыслом. Пожары и виселицы, страница 157 – Борис Конофальский

— Моя жена? — признаться, он сам тут удивился, но его жена… не звала его никак. «Супруг мой» — это когда она обращалась к нему лично. Еще «господин мой». Когда говорила о нём с кем-то, даже со слугами, так называла его «бароном». Так и говорила: «Чего тянете с ужином, ждёте, пока барон осерчает?». Он никогда о том не задумывался, но, кажется, она как будто… стеснялась имени Яро. Странно смотрела, если не сказать злилась на Роху, когда тот в застолье, да ещё и громко, спьяну так обращался к нему. Да и его фамилию Фолькоф она, кажется, не жаловала, веля себя представлять при случае либо баронессой, либо госпожой Эшбахта. В общем… — Моя жена по имени меня не зовёт.

— А как же вас зовут ваши близкие? Ваша сердечная подруга как вас называет?

«Опять она про это!».

Волкову не нравились эти её разговоры про жену и про госпожу Ланге, и поэтому он ответил:

— В рыцарской книге кафедрала Ланна и в уложении о дворянстве Ребенрее я прозываюсь Иеронимом. Но моя сестра и мой старый боевой товарищ зовут меня Яро.

— Яро? — она, кажется, улыбалась. — Вы, видно, из Эгемии?

— Нет, мой отец был из далёких восточных земель, он был шкипер и схизмат, он дал мне это имя.

Она поворачивается к нем лицом.

— Удивительный человек, и имя у вас удивительное.

— Удивительный? — Волков усмехнулся. — Чего же во мне такого удивительного?

— Вы даже не знаете, насколько вы храбры, — отвечала женщина. — Видела я славных рыцарей на турнирах, записных храбрецов, что выходили или выезжали на поединок, но уж не думаю я, что кто-то из них отважился бы, подобно вам, один выйти против многих. И не в турнире, а в настоящей схватке на смерть.

«Неужто это и вправду выглядело так героически?». Ему, старому солдату, правофланговому гвардейцу, занимавшему самое опасное место что в колонне, что в баталии, это восхищение принцессы было несколько непонятно. А она тем временем продолжала:

— И ведь вы знали, когда шли вы в эту землю вызволять меня, что вам предстоит схватиться с настоящими колдунами, людьми лютыми и безбожными, но всё равно пошли.

— Знал, — признаётся он.

— Так почему же вы не испугались, почему пошли?

— Как «почему»? — генерал даже удивился. — Война ведь моё ремесло, а с колдунами я уже имел дело, тут ничего нового для меня нет. В общем… За то мне и земли сеньором в лен даны, чтобы я его врагов к покорности склонял, — он снова усмехнулся. — А вам бы, Ваше Высочество, романы писать.

— Так разве жёны пишут романы? — в свою очередь удивилась она.

— Кажется, встречал я одну книгу, что женой написана, — вспоминал генерал.

— И что же, вы полагаете, я смогу? — спросила она, и в голосе её слышалась искренняя заинтересованность в его мнении. И тогда генерал снова целовал её плечо и отвечал:

— Я не полагаю, я знаю, что вы сможете; я за всю свою жизнь ещё не встречал такой умной женщины, как вы.

— Счастлив, должно быть, Ребенрее, имея такого рыцаря, как вы.

А после прижалась к нему всем телом, и даже ножку на него возложила, и стала целовать его в губы, поцелуем необыкновенно долгим и страстным.

* * *

Не обманулся Мильке, обещая маркграфине и генералу, что уже к вечеру они покинут злосчастную землю. Уже в три часа пополудни в узком месте меж горных круч появилась та самая застава, которую Волков отлично помнил и на которой до сих пор ещё собирали с проезжавших телег деньги. Около заставы было несколько гружёных телег, которые внимательно осматривал толстый таможенник. Увидав спускающийся отряд под бело-голубым знаменем, и таможенник, и стражники скрылись в помещении заставы, от греха подальше. Но Волков, который как раз в это время разговаривал с Брюнхвальдом, с пригорка всё это видел.