Книга Божьим промыслом. Пожары и виселицы, страница 71 – Борис Конофальский

Болт ударил Хенрика как раз в ту руку, которой он держал головешку. Генерал сразу понял, что дело плохо. Снаряд размозжил в кисти почти все кости, кроме той, что вела к мизинцу, проткнул руку насквозь, выбил из пальцев головешку и остался в руке. Но достать его из руки было несложно.

— Крепитесь, друг мой, — говорит Волков, пытаясь разглядеть перепачканный кровью болт в разбитой руке оруженосца. — Надобно вытащить его.

— Хорошо, сеньор, — отвечает Хенрик. — Давайте, я потерплю.

— Кляйбер, свети мне.

И кавалерист стал, как мог, светить ему, то и дело покачивая головешкой, чтобы вызывать пламя.

Проталкивать болт вперёд смысла не было, наконечник-шило намного тоньше древка снаряда. И генерал просто взял болт за оперение, потянул и вытянул его назад. Бросил на пол…

— Кляйбер, да свети же!

И стал осматривать руку своего первого оруженосца. Да, он с первого раза всё оценил правильно. Рука была изрядно разбита. Но большой палец и мизинец были в порядке.

— Держать оружие… — говорил Хенрик, тоже разглядывая свою кисть, — в этой руке мне… мне, видно, уже не придётся.

Он тяжело дышал, обломки костей, видно, ранили плоть руки, из неё капала и капала кровь, обильно заливая одежду и доспех оруженосца, да и всё вокруг.

— Левой будете драться, — ответил ему генерал и обернулся назад. — Фон Готт, дайте воды. Воду принесите!

Тот сразу принёс воду и хотел было присесть рядом, но Волков, взяв у него кувшин, напомнил строго:

— Будьте при принцессе! Кляйбер, свет!

Он, как мог экономя воду, стал промывать рану. Смывал кровь, но она тут же набегала снова. Бежала она обильно, и рука молодого воина сильно распухла.

— Я сейчас, — произнёс генерал и встал. — Кляйбер, будь при нём.

Сам он подошёл к маркграфине, но прежде, чем заговорить с нею, приказал фон Готту:

— Фон Готт, принесите вина.

И когда тот ушёл, он присел на колено возле принцессы, и она, уже истомившаяся от неведения, спросила у него:

— Ну, что с ним?

— Рука плоха, и ему надобен хороший врач для того, чтобы сохранить хоть что-то от неё.

— Ах, как же то ужасно, он ведь так молод, — в её голосе послышались слёзы, — а сколько ему лет?

— Не знаю, не помню… — отвечал ей генерал. — Девятнадцать, а скорее, двадцать уже.

— Ах, как жаль его, — всхлипнула принцесса. — Ах, как жаль… Господи, я буду молиться о нём… Могу ли я как-то помочь ему?

— Я о том пришёл вас просить.

— О чём же, только скажите, что надобно?

— Вино, я хочу напоить его вином, так как боль в руке у него сейчас сильна, а вино, как известно, притупляет боль, — объяснял ей генерал и продолжал: — А ещё надобно немного материи, остановить кровь, так как она не унимаясь течет.

— Материи? — принцесса не поняла его. — Вы о моём плаще?

— Плащ шерстяной, шерсть не хороша для раны, — продолжал Волков и, увидав фон Готта с вином, сказал оруженосцу: — Дайте ему вина, пусть выпьет, сколько сможет.

— Да, генерал, — ответил тот и поспешил к раненому.

А генерал, уже и не думая стесняться, сказал маркграфине:

— У вас нижняя рубаха из хорошего холста, прошу вас отдать немного, одну полосу, чтобы я смог спеленать рану Хенрику, иначе он потеряет крови столько, что и шевелиться не сможет. А больше хороший материи нам взять негде.

— Одну полосу? — маркграфиня замерла. Но она не могла понять. — Что же… Но как я вам её дам?