Книга Элеонора Августа, страница 103 – Борис Конофальский

И лишь генерал, который воспринимал эти прения больше как торги на рынке и был абсолютно спокоен, вдруг заметил, что таким же спокойным остается смуглое тяжелое, словно из камня вырубленное лицо ландамана. Кажется, господина Райхерда тоже не сильно волновали столь азартные споры. Он сидел, сцепив на животе пальцы своих больших крестьянских рук, молча и спокойно, и лишь глаза выдавали некоторое внимание к происходящему.

«У, дьявол крестьянский, и бровью не поведет. Видно, плевать ему на этот Линхаймский лес. Кажется, и не заботит он его совсем, как и все остальное, уж очень самоуверен. Впрочем, это показное. Да, это показное, иначе приехал бы он, как и обещал, через неделю, а не через два дня, просто хитрит».

Кавалер вздохнул. Да, с таким человеком будет ему непросто.

Когда требования горцев в результате прений снизились до тысячи гульденов золотом, Волков едва заметно махнул рукой. Нет, он не согласился, он велел адвокатам перейти ко второму вопросу, оставив вопрос с лесом нерешенным.

— Вопрос номер два, – зачитывал адвокат Лёйбниц, – кавалер Иероним Фолькоф фон Эшбахт желает, чтобы его рожь, его овес, его ячмень торговались в земле Брегген беспошлинно.

— Беспошлинно?! – тут же возмутился один из переговорщиков. – А сколько будет той ржи, и того овса, и того ячменя? Может, под видом своего овса купцы господина Эшбахта станут продавать нам весь овес, выращенный в округе? А мы его без пошлины будем обязаны принять?

— Ограничения! – поддержал говорившего его товарищ. – Пять тысяч пудов всякого товара из трех названных.

— Пятнадцать, – начал торг Крапенбахер.

— Пятнадцать?! – закричал переговорщик. – Это слишком, тогда просим принимать в земле Ребенрее наш лес тоже без пошлины.

— Сие невозможно, – попытался вразумить крикуна Крапенбахер. – Кавалер Эшбахт не может отменить вам пошлину, наложенную герцогом сеньором Ребенрее, кавалер фон Эшбахт может говорить лишь от своего поместья.

— А зачем же мы тогда с ним разговариваем? – задался вопросом горец.

— Затем, что это он на вашей земле стоит лагерем, а не вы на его, – снова напомнил горцам Лёйбниц.

Но горцы были неуступчивы в переговорах так же, как и в бою.

— Тогда пусть он на своей земле даст нам построить пристань, – заговорил самый старый из делегации. – Пристань дать – это в силах кавалера, тут герцог не нужен.

Адвокаты посмотрели на кавалера: соглашаться? А тот едва заметно помотал головой: никаких им пристаней. И сказал:

— Я построю сам пристань; коли надо будет, скажите, что дам им построить у реки амбар.

— Кавалер Фолькоф фон Эшбахт не позволит строить у своей земли пристани, но дозволяет купцам земли Брегген поставить у его пристаней амбар.

— Но амбар тот будет большой, – сразу согласились горцы. – И еще господин фон Эшбахт пусть продаст земли у пристани, чтобы мы там могли построить навесы для леса пиленого, для бруса и теса.

Лёйбниц и Крапенбахер посмотрели на Волкова. Тот в ответ им кивнул: пусть.

— Эта пожелание приемлемо, – озвучил вердикт Крапенбахер. – Запишем, что будет для купцов Бреггена большой амбар у реки и хорошее место для склада леса.

На этом договаривающимися сторонами было решено сделать перерыв на обед.

Кавалеру пришлось обедать с адвокатами, век бы их не видать. Успели уже надоесть ему – въедливые, злые, неумолкающие. Но вопросов было столько, что поступить по-другому он не мог. Ему за этим обедом пришлось больше говорить, чем жевать. А эти двое все не унимались, да еще и поп к ним в их болтовне присоединился. Так, не получив никакого удовлетворения от еды, после обеда все снова собрались на условленном месте. Собрались и принялись говорить, говорить, говорить. И вся эта болтовня свелась к двум вещам: к количеству овса, ржи и ячменя, что купцы Волкова смогли бы продавать в земле Брегген беспошлинно, и величине амбара и стоимости удобной земли под склад на его берегу. Только к вечеру стороны смогли договориться и все пункты этого вопроса привести к согласию. Целый день болтовни – и разрешен всего один вопрос. К концу дня, когда кавалер уже с трудом понимал, о чем говорят выступающие, отец Семион попытался поднять вопрос о возврате беглых крестьян, но горцы тут же и весьма бодро отказались его обсуждать.