Книга Стражи восемнадцати районов, страница 20 – Антонина Крейн

Я покосился на Рыбкина.

— Все хорошо, – повторил он, подходя ко мне. – Думай только об игре. Если что, я подстрахую.

И я, закрыв глаза, чтобы не отвлекаться, сосредоточил на мелодии все свое внимание. Сначала я невольно продолжал прислушиваться к звукам внешнего мира – повторяющийся рев Угомона становился все ближе, – но потом, доверившись Феликсу, позволил себе уйти в музыку с головой. Реальность отступала, и вместо нее меня окружали дымчатые образы – прошлый «я», пишущий эту мелодию в дождливом осеннем городе, где комковатое небо насажено на скрюченные ветви деревьев; будущий «я», неясные, пульсирующие образы сбывшихся желаний – и радостных встреч… Моя мелодия была пронизана холодом одиночества и робкой надеждой на то, что это не навсегда.

И когда я дошел до самой тихой и одновременно пронзительной части произведения – играет только правая рука, быстро, волнительно, будто признаваясь в чем-то, – я вдруг услышал громкий плеск и почувствовал, как набережная содрогнулась.

Я распахнул глаза, возвращаясь к реальности, и в ужасе замер.

Через дорогу, возле здания Академии художеств, скалилось нечто.Достигающая крыш, неестественно худая и сотканная будто из ночных кошмаров фигура – это мог быть только Угомон. Длинные когтистые руки Древнего поднялись к небу, он хрипло зарокотал – и в следующее мгновение направился в мою сторону, окруженный пляской теней.

— Сиди! – Феликс опустил руку мне на плечо. – Он нападает не на нас.

И действительно: Угомон шагнул мимо. Туда, где, наполовину выбравшись из ночной воды, всползал по гранитным ступеням еще один Древний.

Акумбра.

Он был совсем другим. Чем-то похожий на сома, огромный, с круглыми и будто уставшими глазами, пахнущий рыбой. Если от Угомона исходила агрессивная энергия, рвущая пространство, будто тысячи лезвий, то Акумбра казался воплощением непреходящего сна… Смерти как она есть. Не злой. Равнодушной. Вечной.

Неужели я действительно призвал его?

Акумбра смотрел на меня. Я сглотнул, боясь, что сейчас он тоже прикажет: «Играй для меня. Играй еще»,– и от того, насколько мощным окажется голос Древнего, моя голова просто взорвется.

Но тут проклятая сущность моргнула и отвернулась: на нее, сипя, бросился Угомон и попытался проткнуть когтями. Акумбра не издал ни звука, лишь каким-то текучим движением бросил свое мягкое тело вперед, разом поднялся до уровня улицы и обвился вокруг Угомона.

Они начали биться.

Мечущиеся, резкие выпады Угомона – он выдирал из мостовой камни, вырывал фонари, колол и рубил, сипел и вскидывал хищную морду к небу. Обманчиво медленные, обволакивающие, неостановимые удары Акумбры – будто поглощающий все чувства и звуки тяжелый вечный сон, прокатывающийся по городу.

Туман рвался в клочья там, где они сражались. В воздухе пахло раскаленным металлом, мокрыми камнями, гнилью со дна Невы – и кровью. Рев, сип, грохот, скрежет – и пытающаяся заглотить все эти звуки, давящаяся ими колдовская белизна вокруг. От реки тянуло холодом, от сражающихся – жаром. Я сидел, вцепившись в успокаивающе-гладкую, лакированную крышку пианино, и пытался успокоить слишком сильно бьющееся сердце.

А потом Акумбра повалил Угомона – и откусил ему голову.

Мгновенно воцарилась тишина. Но наша миссия еще не была окончена.