Книга Лесная обитель, страница 207 – Мэрион Зиммер Брэдли

«Британия мне представляется мирной гаванью в сравнении с германским пограничьем, – продолжал он, – но, наверное, это только иллюзия. Я тут краем уха слышал, как кто-то из новобранцев упомянул про воронов – и мне внезапно вспомнилось тайное общество, о котором мы столько слышали несколько лет назад…»

Гаем вдруг овладела непонятная тревога. Он снова отложил перо, твердя себе, что беспокоиться нет причин: это просто затяжной дождь действует ему на нервы. Но не успел он вернуться к письму, как раздался стук в дверь: его требовал к себе легат. Гай завернулся в плащ и вышел, теряясь в догадках.

— Пришел новый приказ, трибун, – сообщил командующий легионом. – Должен признать, мне жаль с тобой расставаться – ты у нас на превосходном счету…

— Крыло перебрасывают куда-то еще? – Гай недоуменно глядел на легата: обычно о перемещениях такого рода в лагере узнавали из слухов и сплетен задолго до официального приказа.

— Только тебя, юноша, – к превеликому моему сожалению. Тебя переводят под начало наместника Британии. Похоже, там какая-то местная заварушка и понадобился человек с твоим опытом.

«Вóроны…» – подумал Гай, и перед его внутренним взором возникло лицо Кинрика – угрюмое, искаженное ненавистью, – каким запомнилось ему по последней встрече. «Впредь буду больше доверять предчувствиям». Понятно, что к этому вызову приложил руку Лициний. Таких офицеров, как он, Гай, на границе полным-полно, и привлечь к себе внимание влиятельного покровителя ему удалось бы разве что по невероятно счастливой случайности. Но если он сумеет предотвратить бунт…

Лициний наверняка уже поздравляет себя с тем, что изыскал для зятя прекрасную возможность выполнить долг и одновременно продвинуться по службе. И один только Гай знал и понимал, что ради этого он должен уничтожить человека, который когда-то был ему другом. Он с трудом выдавил из себя учтивый ответ, пропустил мимо ушей прощальные напутствия легата и вернулся на квартиру укладывать вещи.

Дни шли за днями, близился праздник летнего солнцестояния; повсюду перешептывались о несостоявшемся восстании Воронов. Эйлан понадеялась было, что в качестве ответной меры наместник наложит запрет на публичные сборища. Но, по-видимому, власти решили делать вид, будто ничего ровным счетом не произошло – чтобы народ не выступил в поддержку бунтовщиков. От беженцев Эйлан узнала, как все было: Кинрик вернулся к своим друзьям на север, сколотил там вооруженный отряд из уцелевших в битве под горой Гравпий, а во главе отряда поставил Воронов. Это оказалось нетрудно: ведь римляне просто отступили из разоренной земли, не оставив тамошним жителям ничего, кроме ненависти.

Но потом Кинрик попытался поднять на борьбу Бригантию, область, где некогда было жестоко подавлено восстание Венуция, после чего римляне попытались отстроить королевство заново. Вероятно, бунтовщиков предал кто-то из бригантов, – возможно, даже женщина (Эйлан подумала о Картимандуе^[41]), – решив, что жить в относительном достатке под игом римлян всяко лучше, чем погибнуть от римского меча.

По одному и по двое Вóроны пробирались на юг, истерзанные горем и почерневшие от отчаяния. Эйлан поручала позаботиться о них своим самым доверенным жрицам: женщины обители лечили и выхаживали раненых, снабжали их одеждой и под новыми именами отсылали дальше. Беглецы рассказывали, что Кинрик до сих пор скрывается на севере с горсткой тех, кто вышел из боя целым и невредимым; за ними вдогонку выслан особый отряд легионеров. Каледонцы снова укрылись в своих холмах, но Вóроны, эти бездомные изгои, не принадлежали ни к какому клану; им некуда было податься теперь, когда сражаться они больше не могли.