Книга Лесная обитель, страница 218 – Мэрион Зиммер Брэдли

Позже тем же вечером, пока массажист Коракса растирал и разминал его тело после бани, Гай прочувствовал, как болят и ноют сведенные мышцы – в таком напряжении провел он несколько часов, наблюдая за Игрищами. На трибуне он этого даже не заметил!

А еще Гай испытал невыразимое чувство освобождения. Побывать в Колизее было все равно что сразиться в битве – когда реальность бытия сводится к одной-единственной схватке, а солдат забывает о своем «я» и становится частью чего-то неизмеримо большего. Молодому офицеру казалось, что он наконец-то понял, почему римляне так страстно любят эти кровопролитные зрелища. При всей извращенной жестокости и бессмысленности Игрищ, ими, по-видимому, движет та же могучая сила, которая помогла легионам завоевать полмира.

Вечер, на который был назначен званый ужин у Маллея, выдался холодным и ветреным, но на улицах, как обычно, толпились торговцы всевозможной снедью, цирюльники, разносчики, горшечники, надеясь дораспродать товар, прежде чем наступившая темнота всех разгонит по домам. Носильщики паланкина прокладывали путь через толпу к Авентину^[47], и Гаю вдруг пришло в голову, что он почти привык к неумолчному гвалту, так же, как и к громыханию окованных железом тележных колес по мостовой, отчего ночью было почти так же шумно, как и днем.

Но едва они свернули на главную улицу, послышался какой-то новый звук. Паланкин остановился, и Гай, раздвинув занавеси, выглянул наружу. По дороге тянулась религиозная процессия: одетые в белое жрецы с бритыми головами и женщины под покрывалами. Женщины громко стенали и сетовали, их причитания перемежались свистящим шорохом систров^[48] и гулкими раскатами барабана.

Невзирая на теплую тогу, Гай почувствовал, что дрожит: эта неизбывная скорбь разбередила в нем нечто, глубоко упрятанное за светским лоском и за непринужденной уверенностью, которая никогда не покидала его дома.

Даже не понимая причин этой скорби, молодой римлянин ощущал, как она болью отзывается у него в сердце. Это походило на оплакивание в Митреуме^[49], когда приносят в жертву быка. Мимо прошествовала еще одна группа жрецов, потом снова женщины – их скользящая поступь напомнила ему бриттских жриц, – а потом на носилках пронесли золотую статую коровы под черным покровом. Еще несколько мгновений гремела оглушительная барабанная дробь, а затем процессия удалилась.

Добравшись наконец до особняка Маллея, Гай пришел к выводу, что на этом званом приеме представлено все то лучшее, чем может похвастаться римское общество. Блюда – простые, но превосходно приготовленные; приглашенные гости, учтивые, широко образованные, поражали глубиной суждений. Гай чувствовал, что эти люди далеко его превосходят – но он мог у них многому научиться.

В качестве темы для застольной беседы предложили «пиетас»^[50]. Вино наполовину разбавляли водой, что позволяло собравшимся сосредоточиться на серьезном обсуждении.

— Напрашивается вопрос: что, если истинная религия на самом деле не одна? – заявил Гай, когда настала его очередь высказаться. – Разумеется, каждый народ имеет право держаться своей веры, но здесь, в Риме, у вас поклоняются великому множеству богов – о некоторых я прежде даже не слыхивал! Не далее как сегодня вечером, по пути сюда, я видел некую процессию – по всей видимости, это были служители какого-то восточного культа, – но большинство участников на вид казались римлянами.