Книга Лесная обитель, страница 270 – Мэрион Зиммер Брэдли

— Это правда, что Арданос подсказывал мне, что говорить, и потом перетолковывал ответы Богини. Но я над Прорицаниями не властна – пока я в трансе, Великая Богиня вещает моими устами. Я не свою волю возглашаю, Кинрик, – тихо проговорила Эйлан.

— Ты хочешь сказать, что Богине угодно такое предательство?

— А почему бы и нет? – выкрикнула Эйлан. – Она ведь мать. – «Как и я». Молодая женщина проглотила последние слова и гневно добавила: – Ты не имеешь права так со мной разговаривать!

— Я – орудие мщения Великой Богини, – бросил Кинрик, – и я говорю то, что считаю нужным, и караю…

И, не успела Эйлан понять, что происходит, как Кинрик отвесил ей звонкую пощечину. Жрица коротко вскрикнула.

— Как ты смеешь? – вознегодовала Диэда.

— Катубодва мне свидетельница, я поступлю так же со всеми предателями и римскими прихвостнями!

За его спиною выросла грозная тень. Гневно сверкая глазами, Кинрик полуобернулся – и в этот самый миг дубинка Гува, обрушившись сверху вниз, размозжила ему голову. Во все стороны брызнули мозги и кровь. Завизжала Диэда; Эйлан предостерегающе воздела руку, но было поздно.

Кинрик постоял мгновение-другое, покачиваясь из стороны в сторону; на изувеченном лице застыло изумленное выражение. Но наконец тело осознало собственную смерть – и рухнуло на пол.

Дрожа крупной дрожью, Эйлан коснулась запястья Кинрика, уже понимая, что пульса не нащупает. Алый ток постепенно иссякал. Жрица подняла глаза на телохранителя: тот при виде крови несколько позеленел.

— Гув… зачем ты это сделал? Зачем?

— Госпожа… он поднял на тебя руку!

Эйлан понурила голову. Даже будь ее обидчиком сам Арданос, Гув, не колеблясь, нанес бы смертельный удар. Верховная жрица неприкосновенна – это все, что он знал. Однако гибель Кинрика необходимо было скрыть. Приверженцев у него немного, но все они – народ отчаянный. Если они решат отомстить за вожака, хрупкое, непрочное согласие, поддерживаемое в народе усилиями Верховной жрицы, разлетится вдребезги. В смерти Кинрик, чего доброго, окажется куда опаснее, чем при жизни.

Диэда, рыдая, отвернулась. Глаза Эйлан были сухи: плакать она не могла.

— Ступай прочь, Гув, – устало сказала она. – Иди расскажи Миэллин о том, что случилось, и попроси ее известить нового архидруида. «Моего отца…», – оцепенело подумала она, но осмыслить возможные последствия времени не было. – Никому больше ни слова, – приказала она, – а как только передашь мое послание, забудь о том, что произошло.

Эйлан поднялась на ноги. Ей казалось, она внезапно постарела на сто лет.

— Диэда, пойдем в сад. Ему ты уже ничем не поможешь. – Она попыталась утешить рыдающую жрицу, но Диэда отшатнулась от нее, как от зачумленной.

— Вот, значит, как ты вознаграждаешь преданность нашему народу? Тогда прикажи своему ручному медведю убить и меня.

Эйлан поморщилась.

— Я пыталась его спасти. Я охотно пожертвовала бы собственной жизнью…

— Ах, конечно, говорить-то легко… – обрушилась на нее Диэда. – Но ты только отбираешь чужие жизни, а не своей жертвуешь! Ты питалась мудростью Кейлин – и, выжав из нее все до капли, отправила ее в изгнание. Ты украла мое доброе имя, а свою честь сохранила незапятнанной – вся такая чистая и непорочная, как новорожденный младенец! А теперь ты отняла жизнь того единственного, кого я любила! Повезло твоему римлянину, что он вовремя от тебя избавился! Эйлан Неприкосновенная! Владычица великая и могущественная! Да знали бы люди только, какова ты на самом деле!