Книга Самая милая пара, страница 126 – Мэри Кубика

Иду по дорожке. Улица непривычно тихая. Даже странно. Вокруг ни души. Дети в школе, где должна быть и я. Мой оплачиваемый отпуск официально закончился, и теперь я продлеваю его за свой счет. На все дела мне дали четыре дня. Как ни странно, закон не обязывает работодателей предоставлять отпуск по причине тяжелой утраты. Раньше я этого не знала, но теперь знаю. Четыре дня от нашего школьного округа – немалая щедрость. Целых четыре дня, чтобы организовать похороны, позвонить родным и друзьям, похоронить умершего (если успеешь), получить свидетельство о смерти, подать заявление в страховую и где-то между всем этим просто погоревать. По-моему, четырех дней недостаточно, хотя кто определит, сколько достаточно.

Я хочу вернуться на работу, но не представляю, как на меня будут смотреть. Мама сказала не торопиться. Я переживаю из-за денег, но она успокаивает:

— Джейк оставил нам немало, а скоро поступит страховка, и тогда мы будем обеспечены на годы.

Лили вышла из тюрьмы под залог, но судебным решением ей запрещено любое общение со мной. Пока она не пыталась связаться, но это не значит, что так будет всегда.

Я подхожу к почтовому ящику. Открываю маленькую черную дверцу, засовываю руку внутрь и вынимаю почту. Писем набралось больше, чем обычно за один день. Видимо, последнее время мама забывала проверять ящик, а для меня эти дни слились в сплошное унылое пятно.

Перебираю конверты. Один сразу бросается в глаза, и я останавливаюсь на полпути к дому. На конверте написано: «Извещение о нарушении правил дорожного движения».

Я не стала бы вскрывать мамину почту, но тут дело странное, ведь она даже не садится за руль. Автомобиль у нее есть, но только потому, что мы еще не успели его продать. Пока он пылится в гараже, дожидаясь своего часа. Здесь явно какая-то ошибка.

Возвращаюсь в дом, вскрываю конверт, вынимаю сложенный листок, разворачиваю и медленно пробегаю глазами.

Извещение о нарушении.

Система автоматической фиксации проезда на красный свет.

Такие извещения приходят по почте после зафиксированного камерой нарушения.

Я бы решила, что это ошибка, но на листке – два зернистых снимка маминой машины: один сделан прямо перед нарушением, другой – сразу после. На них видно, как автомобиль поворачивает налево на красный свет. Третье фото – крупный план задней части машины, где четко видны марка, модель и номерной знак.

Может быть, кто-то взял мамину машину покататься без спроса или даже украл ее из гаража? Но нет, в углу четвертое черно-белое фото, и на нем лицо мамы, снятое камерой светофора через лобовое стекло. Верхняя дуга руля пересекает ее подбородок.

Дата нарушения: 17 сентября.

Время: 14:18.

Указано и место. Поначалу я не обращаю на это внимания.

Не так уж важно, где именно мама проехала на красный. Гораздо хуже то, что она вообще села за руль, ведь зрение не позволяет ей водить. О чем она думала?

Она могла погибнуть сама. Или убить кого-то другого.

Из коридора доносятся мамины шаги.

— В почте что-нибудь интересное? – спрашивает она, появляясь в гостиной.

— Не знаю, – отвечаю я и поворачиваюсь к ней. – Я не смотрела.

Подхожу ближе. Встречаюсь с ней посреди комнаты. Уведомление оставляю у себя, а остальную почту протягиваю ей. Она берет письма, опускает глаза и начинает их разглядывать. Я наблюдаю, как ее зрачки пять, затем десять секунд движутся слева направо по конвертам – пока она вдруг не останавливается, будто вспомнив, что не должна видеть настолько хорошо, чтобы читать.