Ким провела кончиком языка по его губе, нарочито медленно, дразня. Пальцы стягивали волосы на затылке, слегка царапая кожу, – она знала, как ему это нравится.
– Мы здесь не для этого, – не отрываясь от ее сладких губ, произнес Мин. Хотя все внутри рвалось к ней, приказывало не останавливаться.
– А для чего?
Не утруждая себя ответом, он подхватил хохочущую Ким под бедра, заставляя обвить себя ногами, и куда-то понес. Когда они остановились, она вдруг почувствовала твердую и прохладную опору, поняв, что сидит на парапете моста.
– Без паники, я держу тебя, – видя зарождающийся в ее глазах ужас, произнес он.
Ким боязливо посмотрела через плечо: в случае чего вниз было лететь футов шестьдесят, а дальше – только пронзительно ледяная вода. По печальному опыту своих «пациентов» она знала, что при такой температуре тело откажет меньше чем через час.
– Прекрати уже высчитывать время смерти от переохлаждения, – одернул ее Мин с легкой усмешкой. – Смотри на меня, ладно?
– Ладно, – тихо произнесла Ким и повернулась к нему.
Ветер трепал отросшие волосы у его лица, в черных раскосых глазах плескалась нежность – так умел смотреть только он и только на нее. От этого взгляда ей хотелось глупо смеяться и охладить чем-то горящие щеки. Но ведь Ким Новак никогда не краснела. А еще она никогда не испытывала трепета, желания и потребности в заботе, в близости – не физической, глубже. Ее схема отношений была проста как система отелей «постель и завтрак». Мин Хе стал первым, для кого она хотела готовить ужины.
Потому что за фасадом вечно закрытого и отстраненного мужчины крылась такая же израненная душа. Потому что Мин Хе был тем, кто не обидит ее, а обидит ради нее. Под эту расписку она и выдала ему беспрецедентный кредит доверия и собственное сердце в придачу. У Ким Новак все было просто: чувства препарировались до базовых «безопасно» и «небезопасно». Вторые могли рассчитывать на быстрый секс, первых не наблюдалось.
До него.
Мин Хе был из тех, кто не говорит о чувствах и не нуждается в ответных словах. Он ловил настроения – мельчайшие вибрации ее сердца на интуитивном уровне. Кажется, она даже не признавалась ему в любви, не приглашала к себе, а он этого и не ждал. Просто однажды они проснулись вместе, а на следующее утро он не ушел. Потому что уже сделал Ким частью своей жизни, а затем – стал частью ее.
Их отношения не были похожи на сказку, но они были самыми настоящими.
– Я тебе доверяю.
Из ее уст эти простые три слова звучали сильнее любых признаний. Переходя из одной приемной семьи в другую, она научилась одному важному правилу: не стоит доверять милым улыбкам и добрым словам. Они еще никому не помешали вернуть тебя обратно в интернат, будто ты была каким-то товаром по акции. Всю жизнь она так себя и чувствовала: недостаточной. Недостаточно милая, чтобы нравиться приемной семье, недостаточно умная, чтобы стать любимчиком преподавателей, недостаточно сексапильная, чтобы сводить с ума парней.
Ким понятия не имела, чем так зацепила казавшегося слишком тихим помощника Ларсена, но по себе знала: тихони – безумнее всех. Может, это их и свело? По крайней мере, дело точно было не во внешности. Она слишком тощая и, по заверению бывшего, «напрочь лишена задницы»; у нее проколоты нос и язык; волосы и глаза вечно подведены черным, по меньшей мере треть тела в тату, а компанию пары мертвецов она определенно предпочтет живым. У нее в квартире стоит человеческий череп, который она своровала еще на втором курсе меда, за ужином она может с упоением описывать формы извлеченных почечных камней. Такие, как она, не нравятся мужчинам – женщинам, впрочем, тоже. Но с Мин Хе что-то пошло не так.
Нет, у этого парня определенно были не все дома. Иначе нельзя объяснить, почему каждый раз он пялился на нее будто на какое-то произведение искусства, будто готовился бросить к ее ногам весь мир.
– Если доверяешь мне, то разожми руки, – все с той же успокаивающей улыбкой произнес Мин Хе.
– Ты с ума сошел?
– Возможно. Но я рядом, чувствуешь?
Тихое «да» повисло между ними на тончайшей нити. Ким прикрыла веки и внезапно для самой себя отпустила руки. Ветер налетел новым порывом, ударив в спину, но она ощутила лишь легкое дуновение – Мин Хе укрыл ее собой.
– Откинься назад, кончжуним…
Сердце стучало где-то в горле, ладони вспотели, и все же она послушалась. Медленно, замирая на каждом градусе, Ким отклонилась назад.
Она сейчас рухнет, вот-вот слетит с перил, и камнем вниз – прямиком в ледяные воды Темзы!
Но ничего из этого не случилось. Мин Хе крепко удерживал ее над обрывом, а потом отдал новый приказ:
– Теперь открой глаза.
– Так страшно… – прошептала она и вновь послушалась.
Под ними, гудя и шумя мотором, проехала старенькая баржа, на противоположном берегу сверкал ночными огнями Вестминстер, а по дорогам катались игрушечные машинки. Мир перевернулся, небо упало в воду и утонуло, Ким захохотала, почувствовав себя так глупо и одновременно легко, будто окунулась в детство. Хотелось раскинуть руки в стороны и взлететь – расчертить крылом серые волны и унестись как можно дальше, туда, где они будут только вдвоем.
– Так красиво, – произнесла она, напрочь позабыв о своем страхе. Он растворился в мерном шуме волн под ними.
– Когда я только приехал в Лондон, это было первое место, которое мне запомнилось. – Мин Хе обхватил ее за шею сзади и вновь прижал к себе.
– И с тех пор ты возишь сюда всех своих девушек? – поинтересовалась Ким, слегка царапая его грудь острыми ноготками. – Знаешь, в сочетании с крутым байком это неплохо работает.
Мин Хе даже не улыбнулся – приподнял двумя пальцами подбородок, заглянув в глаза, и строго произнес:
– Запомни, кончжуним, нет никаких девушек. Для меня существуешь только ты. Я не хочу видеть других, не хочу касаться других – я хочу только тебя. Ты – моя, а я – твой. И так будет всегда, поняла?
– Но…
