Книга Марго-королева любви, страница 41 – Алексей Фирсов

— В Лувре всегда холодно, месье, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Но мое дыхание сбилось. Я чувствовала твердость его бедра, когда наши шаги совпадали, чувствовала силу его пальцев на своей спине.

— Это не холод камня, это холод смерти, — прошептал он с пугающей откровенностью. Для новичка при дворе такие слова были равносильны самоубийству. — Я чувствую запах крови на этих стенах. Я закрываю глаза и вижу их лица. Но когда я смотрю на вас... я хочу жить.

Танец закончился. По этикету он должен был отвести меня на место и удалиться. Но вместо этого он, пользуясь суетой масок, увлек меня в глубокую нишу окна, скрытую тяжелой бархатной портьерой.

Там было полутемно. С улицы тянуло ноябрьским холодом, но рядом с ним мне было жарко. Я стояла, прижатая спиной к холодному стеклу, а он нависал надо мной, опираясь руками о стену по обе стороны от моего лица.

— Вы безумец, — выдохнула я, глядя на его побледневшие губы. — Если нас здесь увидят...

— Пусть убивают, — фанатично ответил Ла Моль. — Жизнь без этого мгновения не имеет смысла.

Он не набросился на меня, как дикий зверь, как это делали другие мужчины. Его рука, длинная, с тонкими, аристократичными пальцами, медленно поднялась и легла на мое обнаженное плечо. Прикосновение было невесомым, трепетным, но оно прошило мое тело током. Я тихо охнула, непроизвольно подавшись вперед, навстречу его руке.

Моя грудь, стесненная корсетом, тяжело вздымалась. Жозеф провел тыльной стороной ладони по моей ключице, затем по шее. Его пальцы путались в моих выбившихся волосах. В его прикосновениях была такая невыносимая, болезненная нежность, что у меня на глаза навернулись слезы. Я так долго была окружена жестокостью, так долго носила ледяную броню, что эта нежность стала для меня самым острым, самым пронзительным оружием.

Он наклонился. Его губы коснулись моей шеи, там, где бешено билась пульсирующая жилка. Поцелуй был мягким, влажным, обжигающим. Я закрыла глаза, запрокинув голову. Мои руки сами собой легли на его плечи, сжимая черный бархат.

Я почуствовала, как его губы скользят выше, к мочкам ушей, к линии скул. Он вдыхал аромат моей кожи так, словно я была спасительным фимиамом. Когда наши губы наконец встретились, это не было грубым вторжением. Это было сладкое, томительное слияние. Я приоткрыла рот, впуская его, и мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни безумного Карла, ни отравительницы-матери, ни фальшивого мужа. Был только этот мальчик с трагическими глазами, чья нежность плавила мои внутренности, превращая их в горячий, пульсирующий поток.

Он прижал меня к себе, и я почувствовала его мужскую силу — твердую, требовательную, но сдерживаемую огромным уважением. Он не пытался задрать мои юбки, не пытался разорвать корсет. Он любил меня в этом поцелуе, отдавая мне свою истерзанную душу.

Внезапно из-за портьеры донесся пьяный смех и звон бьющегося стекла — кто-то из миньонов короля уронил кубок с вином. Этот звук, как удар хлыста, вернул нас в реальность.

Мы отшатнулись друг от друга. Ла Моль тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. В его глазах полыхал пожар.

— Простите меня, моя королева, — прошептал он, отступая на шаг. — Я не властен над собой. Вы — мое наваждение. Моя погибель.