Книга Одержимость Старшего, страница 59 – Яра Бах

Лия.

Слабый, искажённый страхом, но абсолютно точно принадлежащий живому.

Я выскочил на поляну и замер.

Круг из сотен свечей. Каменный алтарь в центре. Фигуры в мантиях, застывшие в благоговейном ужасе. Шаман с длинными седыми волосами, воздевший руки к небу.

И она.

Лия стояла на коленях в центре круга. Голая, бледная, исхудавшая так, что рёбра проступали под кожей. Синяки на запястьях, ссадины на плечах. Тёмные круги под глазами. Её тело было испачкано грязью и чем-то похожим на кровь. Глаза закрыты, голова опущена. Она была похожа на сломанную куклу.

И в этот миг вся моя ненависть к себе, вся вина, вся ярость соединились в единый ком.

Рядом с ней — Виктор Кроу. В белой мантии, с чашей в руках. Он смотрел на неё с торжеством.

Шаман затянул древний гимн, и я узнал слова. Ритуал подчинения. Они собирались привязать её к себе навеки.

В этот момент Кроу поднёс чашу к губам и сделал глоток.

И мир взорвался.

Лия дёрнулась. Её тело выгнулось, кости хрустнули, и через секунду на месте хрупкой девушки стояла волчица.

Чёрная.

Огромная, с багряными искрами, летящими от шкуры. Она зарычала — и от этого рыка задрожала земля. Но в рыке этом не было силы — только боль и отчаяние. Она едва держалась на лапах, её шатало от истощения.

Вокруг закричали. Оборотни рвали на себе мантии, их тела начинали меняться. Шаман плеснул в неё чем-то из сосуда — она взвизгнула, отпрыгнула, но не сбежала. Стояла, припав к земле, готовая к бою.

А потом на неё бросился первый волк.

Кроу.

Огромный, бурый, с горящими глазами. Он летел на неё, целясь в горло, и я видел, как она поджимается для прыжка, хотя понимал: в её состоянии этот прыжок станет последним. Она не выживет в схватке с ним.

Время замедлилось.

Я видел всё: её глаза — золотые, полные боли и отчаянной решимости погибнуть, но не сдаться. Его оскал. Огни, пляшущие в ночи. Луну, равнодушно взирающую сверху.

И в этот миг вся моя жизнь пронеслась перед глазами.

Не та, что была. А та, что могла бы быть.

Мы вдвоём в коттедже. Я готовлю ужин, она сидит на подоконнике и смеётся. Мы бежим по лесу — две тени, чёрная и белая, переплетающиеся в танце. Она в моей постели, тёплая, живая, моя. Дети с её глазами и моим упрямством. Старость. Покой.

НЕТ!

Я даже не понял, когда обернулся. Просто в один миг в человеческом теле стало тесно, и чёрный волк, огромный, яростный, не знающий пощады, вырвался наружу.

Я врезался в Кроу сбоку, сбивая его в прыжке. Мы покатились по земле, ломая свечи, подминая под себя траву. Он попытался вцепиться мне в горло — я увернулся и вонзил клыки ему в загривок.

Кровь хлынула в пасть — горячая, солёная, отвратительная. С уже знакомым привкусом яда. Но я не отпускал. Рвал, пока не почувствовал, как хрустнули позвонки.

Он обмяк.

Я отбросил тело и обернулся.

Вокруг кипела битва. Мои волки рвали чужих, не оставляя никому шанса. Воздух пропитался медью и смертью. Кто-то визжал, кто-то рычал, кто-то пытался бежать — но стая не отпускала.

Я искал её глазами.

Она стояла там же, где я её оставил. Чёрная волчица, застывшая статуей. Её глаза были открыты, и из них текли слёзы.

Она смотрела на меня и дрожала. В её взгляде не было узнавания — только животный ужас и растерянность. Она не понимала, что происходит. Три дня голода, пыток, ритуала выжгли в ней всё человеческое. Осталась только волчица — и та была на пределе.