Книга Дочь для магната. Подари мне новую жизнь, страница 45 – Алекса Гранд

— Получается, ты его оправдываешь?

— Нет. Просто говорю, что рано или поздно это должно было случиться. Уж извини, Дин.

Беседа с Соболевой оставляет горькое послевкусие, но я стараюсь на ней не зацикливаться. С головой ухожу в следующий урок, упорно работаю над произношением моих подопечных и не отвечаю ни на чьи звонки.

А на следующий день еду на долгожданное открытие нового филиала вместе с Грозовским. Дожидаюсь, пока он предупредительно распахнет передо мной дверь внедорожника, вкладываю пальцы в его ладонь и часто-часто моргаю от ослепляющих нас вспышек.

Складывается такое впечатление, что прессы здесь больше, чем на дне рождения столицы или на приеме у губернатора.

— Рома, а это все обязательно? — окидываю расфокусированным взором толпу, через которую мы продираемся и инстинктивно прижимаюсь к боку Грозовского.

Рядом с ним не так волнительно.

— Обязательно. Привыкай, Арская. Хорошая реклама — двигатель торговли.

Твердо шепчет мне на ухо Грозовский, а меня отчего-то царапает фамилия мужа.

— Не называй меня так больше, пожалуйста. Ладно?

— Не нравится?

— Нет.

— Тогда, может, стоит поторопиться с разводом?

— Может.

Киваю согласно и вздрагиваю, когда Рома впечатывает меня в грудь.

— Улыбайся, Дин. Улыбайся. Снимки должны получиться отличные. Ты разве не счастлива?

Последнее из его уст звучит, как издевка. Но я попросту ее игнорирую.

Ладонь сама ложится на предплечье Грозовского. Пальцы прилипают к гладкой ткани его безупречного пиджака. А уголки губ тянутся вверх.

Сегодня мой день. И я не позволю ничему его омрачить.

Я набираю полные легкие воздуха и улыбаюсь. Сияю с кровоточащим сердцем, с обрезанным крыльями и с полной сумятицей в голове. Сияю, черт возьми, ярче драгоценных бриллиантов, ярче сверхновой, ярче вспышек на Солнце.

Я сама и есть Солнце. Жгучее. Палящее. Ослепительное.

Ладонь Грозовского покоится у меня на талии. Его висок прижат к моему. Мое тело прочно впаяно в его до сих пор. И со стороны мы, скорее всего, выглядим, не как меценат и директор языковой школы. А как любовники.

Бывшие. Настоящие. Будущее. Не важно.

И что во всем этом бардаке самое странное, так это то, что я не испытываю неловкости. Меня не смущает ни близость шикарного, чего уж греха таить, мужчины. Ни окружившие нас журналисты. Ни завистливые шепотки, доносящиеся из плотно сгрудившейся толпы.

Конечно, каждая вторая, если не первая, из собравшихся здесь женщин многое бы отдала, чтобы оказаться на моем месте. Так что их желание растащить меня на лоскутки вполне объяснимо.

— Я долго пробыл заграницей и вернулся на родину с новыми силами. Лингвистический центр — один из моих любимых проектов. И я определенно намерен уделять ему много времени.

Слова Грозовского вкупе с легким поглаживанием моей спины звучат двусмысленно. Но я не перебиваю его и не одергиваю.

Иду вместе с ним к красной ленточке. Беру ножницы с подушки. И вздрагиваю, когда Ромины пальцы ложатся поверх моих.

Это властное прикосновение будоражит и будит ненужные воспоминания, от которых я поспешно отмахиваюсь и с волнительным тремором перерезаю атлас.

А дальше нас засыпают поздравлениями. В фойе накрыты несколько столов. Фрукты, тарталетки, ягодный морс. Пресса разделяется на небольшие группки. Кто-то с удовольствием уплетает угощение. Кто-то надиктовывает репортаж на диктофон. Кто-то звонит редактору.