Книга Халазия, или на Земле тоже можно жить, страница 4 – Tommy Glub

На долгие сто лет планета стала непригодной для жизни. И тогда людям пришлось придумать правила, чтобы просто выжить. Мама всегда говорила: "Мы сами стали творцами своих судеб."

Орбитальные станции — спасение, за которое пришлось дорого заплатить. Взять всех восемь миллиардов человек было невозможно. Решения принимались быстро и жестоко: остаться могли только самые гениальные, те, кто был незаменим в своей сфере. Учёные, инженеры, врачи, лидеры. Остальных оставили там, на погибающей Земле.

Я часто представляю себе тот момент: толпы людей, пытающихся попасть на спасительные шаттлы, паника, крики. А потом тишина. Громкая, гнетущая тишина на орбите. Миллионы умерших позади, и те, кто смог улететь, смотрят вниз, на свою умирающую планету.

Они уже никогда не вернутся.

Когда люди поняли, что высокая рождаемость на станции станет новой катастрофой, пришлось задуматься, как этого избежать. Тогда и появился закон, по которому каждая женщина могла родить только одного ребёнка.

Мама рассказывала обо всём этом с таким спокойствием, что порой я ловила себя на мысли: она пытается защитить меня от ужаса, что тогда царил, от кошмара, о котором ей рассказывала её мама. Иногда в её голосе слышались отголоски вины, которой, возможно, не должно быть. Ведь тогда выбора не было.

Так началась жизнь, где всё решали протоколы, а не желания и чувства человечества.

Моя мама сохранила мне жизнь. До самых родов она продолжала работать, и до сих пор я не понимаю, как ей удалось скрыть свой большой живот. После моего рождения брат взял на себя часть забот, как только мог. Он часто спешил в нашу каюту после школы, чтобы посидеть со мной, пока мама, списав всё на плохое самочувствие, временно перешла на сокращённый рабочий день.

Конечно, обследования она не избежала — Халазия никого не отпускает без проверки. И я думаю, её организм тогда действительно был ослаблен после беременности и родов. Причину система, конечно, обнаружила, но никто и не подумал, что стоит заглянуть в нашу каюту, чтобы убедиться, что в ней только один ребёнок. Ведь мама уже рожала брата, и второй ребёнок был просто невозможен. Для системы такое попросту не укладывается в правила.

Когда я подросла, мне всё объяснили.

— Хочешь жить? Прячься и не отсвечивай, — говорила мама, — а однажды правила обязательно исправят, и ты сможешь быть свободной.

Но шли годы. Правила становились всё жёстче, и свобода казалась чем-то настолько далеким, что о ней даже мечтать было страшно. Мы жили как могли. Брат стал пилотом, мама перевелась в другой сектор, а я оставалась в вентиляции, по ночам тихонько выбираясь наружу.

В эти моменты я слушала их разговоры. Мама рассказывала брату о своей работе, он делился историями из полётов на другие станции. Иногда я просто сидела в темноте, смотрела на голубую планету через проекторы и мечтала оказаться там.

Кажется, именно там есть та самая мнимая свобода. Там воздух, которым можно дышать полной грудью, не боясь системы. Там, возможно, есть города, моря, леса — всё то, что я видела только на изображениях.

И всё-таки я продолжаю мечтать. Потому что иначе совсем никак. Я почему-то верю, что там что-то осталось.

На уничтоженной радиацией планете, где по данным орбитальных станций нет живых.