Книга Мама для Солнышка, или Как воспитать дракона, страница 92 – Лия Совушкина

Глава 40

Утро после того злополучного завтрака наступило слишком рано, словно кто-то подтащил его к окнам за края, не дав дому отдышаться. Свет висел низко, тускло, будто и он чувствовал, что в стенах ещё не рассеялся вчерашний холод — тот самый, что вошёл вместе с Элейной.

Я проснулась от ощущения, будто тишина держит меня за плечи. Не пустая тишина — настороженная. Дом затаился, как зверь в сумерках, прислушивающийся к треску ветки. Вода в кувшине была ледяной, и я держала ладони под тонкой струёй дольше, чем нужно, позволяя холоду собрать мысли в упорядоченный узел. Волосы заплела туже, чем обычно, затянула шнуровку платья до предела — как будто одежда могла стать бронёй.

Коридор встретил меня полумраком. Я едва сделала пару шагов, как увидела Мари — бледную, со вздёрнутыми плечами и неприлично сжатыми губами, будто она пыталась удержать в них лишние слова.

— Что случилось? — спросила я тихо.

Мари приблизилась почти вплотную и прошептала так, будто стены могли донести разговор до второго этажа:

— Милорд с утра в гневе…, но это не тот гнев, который видено с первого взгляда. Он… слишком спокойный. Как шторм, который ушёл под воду. И все боятся дышать громче.

Тихий дракон — всегда опаснее ревущего.

Кабинет был распахнут. Я остановилась в дверях, держась за ручку, словно она могла удержать равновесие. Дориан стоял у окна — спиной ко мне, руки за спиной, плечи натянуты, как струны. Сквозь стекло падал сероватый свет, и он выглядел так, будто собирался взлететь и разнести полнеба.

— Дориан? — тихо позвала я.

Он повернулся. Его взгляд был тяжёлым — не как камень, а как ртуть: блестящая, опасная, упругая. В нём не было ярости, но было что-то похуже — подавленная, ледяная решимость.

— Лили, — сказал он. — Закрой дверь.

Я послушалась, и щелчок замка прозвучал необычно громко.

— Что она сделала? — спросила я, чувствуя, как растёт тревога.

Он провёл ладонью по лицу, прикрыл на миг глаза — будто пытаясь уговорить себя не разнести весь дом пламенем.

— Она уже начала играть.

— Что именно?

Мужчина взял письмо со стола. Плотная бумага, сургуч, герб империи — всё это выглядело чужим в его руках.

— Ночью она отправила во дворец письмо. Императору. В котором утверждает, что я удерживаю дочь против её воли.

Меня ударила волна холода.

— Но… это же…

— Ложь, — рявкнул Дориан — резко, почти в отчаянии. Затем сразу сдержался. — Прости. Я… не на тебя.

Он опустился на край стола, сжимая письмо так, будто хотел раздавить.

— Из-за её родства с императорским советником, из-за нашего прошлого брака — её слова имеют вес. Гораздо больший, чем должны.

Я села в кресло, потому что иначе ноги меня подвели бы.

— Что теперь? — прошептала я, не понимая, как быть.

Он поднял на меня взгляд, который я ещё никогда не видела — растерянный.

— Император вызывает меня. Немедленно.

По комнате разлилась тишина — густая, как разлитая смола. Во дворец. Оставить дом. Оставить нас. И оставить Элейну здесь без контроля.

— Она хочет, чтобы ты уехал, — сказала я тихо, чувствуя, как слова сами становятся острее. — Чтобы остались только она и Люми.

— Я знаю, — глухо произнёс Дориан, подходя ближе.

— Ты… поедешь? — голос предал меня — дрогнул, хоть я и пыталась сдержаться.

Он остановился в шаге от меня. На его лице шла внутренняя битва: долг — и… что-то другое. Что-то, что делало мои дыхание и мысли слишком неровными.