Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 132 – Виктор Алеветдинов

— Вы нарушили порядок, — сказал он тихо.

Она улыбнулась.

— А вы?

— Я выбрал участвовать.

— Хороший ответ.

Над городом разлетались возвращённые фразы. На площади люди плакали, смеялись, ругались, обнимались, отходили от чаш и снова подходили к тем, кому нужно было сказать хоть что-то — не всегда красивое, но своё. Сяо-Лань посмотрела на треснувшую печать Свата у ног, потом на Вэя.

— Ну что, бывший инспектор. Будем писать новую систему?

Он поморщился.

— «Бывший» всё ещё неточно.

— Спорная формулировка?

— Крайне.

Она рассмеялась. А Небо, мудрое или просто временно измученное, не стало взимать за это ни одного медяка.

Новая вывеска висела криво. Сяо-Лань стояла посреди улицы со сложенными руками; госпожа Цян успела продать два зонта и сообщить соседям, что молодые люди нынче даже вывеску не могут повесить без эмоционального подтекста.

На нефрите значилось: «Нефритовое бюро признанных ошибок. Разоблачение лжи, возвращение правды, помощь в трудных словах. Сочувствие лицензировано. Насмешки по обстоятельствам». Последнюю строку Цикада №108 добавила без согласования. Сяо-Лань решила оставить.

После падения Безымянного Свата прошло сорок девять дней. Небесная палата сердечных обязательств открылась заново: «Согласие, данное из страха, подлежит повторной проверке. Чувства не изымаются без права возврата. Форма не заменяет человека». Третью строку Вэй редактировал шесть раз; Сяо-Лань украла черновик с «субъектным волеизъявлением» и хранила как доказательство ручной правки.

Бюро вернули не сразу. Сняли печати, возвратили архив — не весь: часть признаний осталась в реке, часть нашла владельцев, часть передали тетушке Ма под чайник. Шкаф потребовал извинений за бумагу о недопустимости самовольного скрипа и скрипел три дня, пока младший чиновник не принёс письменное сожаление. Цикада получила статус нематериального сотрудника особого назначения и требовала заменить «ограниченно» на «героически». Пока без успеха.

В первый день у двери выстроилась очередь. Раньше люди приходили к Сяо-Лань узнать, лгут ли им другие; теперь спрашивали, как перестать лгать себе. Первым вошёл юноша с букетом лотосов и лицом человека, который предпочёл бы трижды упасть в канал.

— Я хочу признаться девушке, но не хочу, чтобы она чувствовала себя обязанной ответить.

— Хорошее начало, — сказала Сяо-Лань. — Плохой букет.

— Почему?

— Слишком большой. Он уже давит на неё из будущего.

Цикада из чернильницы объявила форму признания без цветочного принуждения и потребовала бонус. Следом пришли женщина, желавшая вернуть злость на сестру, старик, решивший сказать сыну, что гордится им, но «не сверх нормы», и Хань Юй с новыми стихами: плохими, неровными, полными боли и совершенно живыми. Сяо-Лань сказала, что стало хуже. Поэт просиял. К полудню на столе снова лежали папки, чашки, крошки, чужие признания и письмо от Мэйлин: она открыла школу для девушек, которые хотят научиться говорить «нет» до алтаря. Бюро больше не было прежним домом, и это оказалось правильно: признанные вслух ошибки не исчезали, а становились дверьми.

Вэй Жэнь вошёл в Небесную палату через главный вход и впервые за много лет не почувствовал, что стены знают его лучше, чем он сам. На поясе у него снова была печать — меньше прежней, с простым знаком раскрытой ладони и незаполненной строки. Должность называлась: инспектор по злоупотреблениям сердечными законами. Вэй оставил официальное название, но варианты записал.