Книга Когда мотылек полюбил пчелу, страница 241 – Пеппер Винтерс

Пальцы его сжимали мои: облака предупреждающе сбились в кучу.

Он притянул меня поближе, чтобы подарить быстрейший поцелуй. Угрожающе загремел гром.

Я подняла взгляд на небо: единый фронт против постоянной враждебности, против тех, кто хотел разлучить нас. Мы были слишком храбрыми, слишком одурманенными, чтобы бояться.

Мы были другими.

И мы это знали.

Наша обнаженная плоть говорила правду: в том, в чем были мы не похожи. Но колебались мы из-за нашего происхождения. Мы могли быть половинками одного целого, балансом этого внезапного существования, но мы не были одинаковыми.

Мы были противоположностями. И мы перестали касаться друг друга. Целовать.

Дарро снова пошел вперед.

А мне больше не хотелось идти. Мне хотелось знать.

Жить. Быть.

Я провела рукой, указав на пустоту вокруг нас. На тишину, что кралась за нами. На пустоту на каждом шагу.

– В этом месте ничего нет.

Дарро вздохнул:

– Оно проклято.

Я не знала, как долго мы сможем здесь прожить. Я была голодна. Мне было страшно, меня мучила невероятная жажда… вот бы пошел дождь.

Мне хотелось озер, и ручьев, и рек. Хотелось познать то, чего я не знала.

Меня вдруг накрыло бессмысленностью нашего существования, и я опустилась на колени прямо в грязь. О, горе. О, разбитое сердце. О, страдания.

Все это скопилось внутри меня. Булькало, билось, вздымалось, волновалось.

И когда скатилась по моему отчаявшемуся, голодающему телу слеза, я почувствовала страх.

– Руна…

Дарро опустился на колени рядом со мной. Коснулся ладонями моих щек со всей той запретной любовью, что чувствовал ко мне.

– Ты плачешь.

Еще одна слеза побежала по ресницам и медленно скатилась по щеке.

Эту Дарро не поймал, и я слизала соль, когда слеза пробежалась по моим губам.

Вкус будто бы взорвался у меня на языке, проломив мрачность и утомительность этого скорбного мира.

В небесах снова загрохотал гром, потребовав, чтобы мы разошлись. Третья капля свесилась с моего подбородка, не желая со мной расставаться.

Дарро прижался своим лбом к моему.

И его любовь, его верность заструилась сквозь все невысказанные шепотки и запретные касания. Я любила его в ответ.

Вопреки. Опасно. Бесконечно.

Небеса почернели в последнем предупреждении. Мы оба замерли в ожидании знакомого наказания. И тогда слеза наконец упала.

Она засияла в солнечных рассветных лучах и ударилась о сухую грязь.

Дарро опустил взгляд на крошечную выбоину. Потянулся, чтобы дотронуться до нее. Распахнул губы, и серебристые тона на его коже засияли под собирающимся штормом.

Дарро так и не успел коснуться той маленькой соленой капли.

В мгновение ока пожертвованная мною слеза стала первой жидкостью на этой высушенной планете. С того места забил вдруг, бурля и играясь, освежающий ручей.

И его мокрый запах ни с чем нельзя было сравнить.

Он бежал по моим рукам – такой прохладный и успокаивающий. Вода.

Жизнь. Надежда.

Я зарыдала сильнее.

И слезы мои полились в ревущий, резвящийся ручей, и он превратился в реку. В стремительный поток, омывающий землю. Он открыл мокрые камни и гигантские булыжники, и все они засияли в свете внезапно вернувшегося солнца…

— Руна! Подожди! – сильная рука схватила меня за талию, заставила остановиться.

Рука, которая казалась такой знакомой. Слишком знакомой.

И по привычке – по привычке из другой жизни – я подняла взгляд к небу, уверенная в том, что облака начнут сгущаться, и загремит гром, и молния ударит в яростном предупреждении.